Шел, не разбирая дороги, медленно и бесцельно, погрузившись в свои мысли, рассеянно разглядывая грязный снег под ногами, и прокручивая в голове все, что сказал ему доктор. Получалось, что это последняя в его жизни ноябрьская слякоть. А лето? Возможно, лета у него уже и не будет вовсе.
И сделать ничего нельзя. Никакие деньги уже не помогут. В голове звучали как заевшая пластинка, слова врача, при таком быстром прогрессировании.
6, максимум 8 месяцев. Операция невозможна. Палиативная терапия.
Вот если бы он обратился к врачам раньше, хотя бы на полгода раньше. Ведь беспокоили его головные боли, и довольно сильно. Но терпел, списывал на усталость, на недосып, на стресс.
Даже планировал летом наконец-то взять отпуск, выбраться куда-нибудь к морю, отдохнуть как следует от этой бесконечной усталости. Но все как-то закрутилось-завертелось, новые партнеры, новые тендеры, которые нельзя было отложить, нельзя было упустить. Так лето и пролетело в бесконечной карусели деловых встреч и переговоров.
А теперь ему сказали, что это было последнее лето в его жизни. Но как, последнее? Такого просто не может быть. Ему ведь еще нет и пятидесяти, еще жить и жить.
Но оказалось, что этой жизни у него уже нет. Остались лишь жалкие крупицы. Глеб горько усмехнулся.
Вся его жизнь – бесконечная отсрочка счастья. Вот заработаю еще немного денег, и тогда. Вот закончу этот проект, и тогда.
Вот выйду на новый уровень, и тогда. А теперь выяснилось, что никакого тогда больше не будет. Его время истекло.
Не будет ни семьи, ни детей, ни путешествий, ни всего того, что он так долго откладывал на потом. Свинцовые тучи, наконец, разродились мелким колючим снегом. Острые снежинки, словно стеклянная крошка, оседали на непокрытых руках Глеба, мгновенно превращаясь в каплю воды.
Это ощущение, холодное, неприятное, внезапно вернуло его в реальность, выдернуло из глубин черных мыслей. Он замедлил шаг, затем остановился посреди тротуара. Прикрыл глаза и запрокинул голову, подставляя лицо снегопаду.
Снежинки таяли на его щеках, на лбу, на закрытых веках. В этом было что-то очищающее, что-то болезненно живое. Я еще здесь, пронеслось в голове, еще чувствую.
Глеб осознал, что с этого момента начнет прислушиваться к каждому ощущению, пытаясь впитать, запомнить, сохранить все проявления жизни, которое так быстро утекало сквозь пальцы. «Мама, что этот дядя делает?» Звонкий детский голосок выдернул Глеба из созерцания. Опустив голову и открыв глаза, он увидел в нескольких шагах от себя, на скамейке, женщину с мальчиком лет пяти.
Она сидела, прижимая ребенка к себе, очевидно пытаясь хоть немного согреть его своим теплом. Но и сама она дрожала от холода, это бросалось в глаза даже с расстояния. Их фигура уже припорошила снегом, как в старой сказке, про снежную королеву, и на ресницах мальчугана повисли белые снежинки, которые он периодически смахивал рукой, в красной варежке, болтавшейся на веревочке.
Глеб присмотрелся внимательнее и понял, что их одежда совершенно не соответствовала погоде. На улице хоть и поздняя осень, но столбик термометра уже несколько дней не поднимался выше нуля, даже в самое теплое время суток. А эти двое были одеты так, словно вышли на десятиминутную прогулку в сентябрьский день.
«Вам не холодно?» — спросил Глеб, подходя ближе. «Почему домой не идете? Погода совсем не для прогулок, да и снег пошел. Мальчик может простудиться».
Женщина подняла на него глаза, уставшая, с затаенным страхом, настороженная, как у загнанного зверька. «Какое вам дело до нас?» — ответила она с вызовом. «Идите своей дорогой».
Ее голос звучал хрипло, будто простуженный, но в нем чувствовалась внутренняя сила, привычка справляться в одиночку. Глеб уже собирался уходить, в какой-то мере женщина была права, не его это дело, но вдруг его взгляд встретился с глазами мальчика. Ребенок смотрел на него с такой отчаянной надеждой, с такой недетской мольбой о помощи, что пройти мимо стало невозможно.
В этих глазах читалась история, которую Глеб не хотел и не мог игнорировать. Он опустился на скамейку рядом с ними, чувствуя, как холод от металла мгновенно проник сквозь ткань брюк. «Как тебя зовут, малыш?» — обратился он к ребенку, намеренно игнорируя неприязненный взгляд женщины.
Тимоша, едва слышно произнес мальчик, глядя на него из-под лобья и явно ожидая реакции матери. «Тимоша?» — «Отличное имя!» — улыбнулся Глеб. «А меня, Глеб?» — «Скажи, Тимоша, ты хочешь кушать?» Глеб не знал, почему задал именно этот вопрос.
Возможно, интуиция подсказали, у обоих был такой изможденный вид, что мысль о голоде напрашивалась сама собой. «Я не скажу», — по-взрослому серьезно ответил мальчуган, бросив тревожный взгляд на мать, — «потому что мама заругает». Глеб поднял глаза на молчавшую женщину.
«А может, мама сама скажет? Вы сегодня ели или нет?» Ее взгляд стал еще более настороженным, а плечи напряглись, будто она готовилась защищаться. «Что вам надо от нас?» В ее голосе смешались усталость, раздражение и плохо скрываемый страх. «Чего вы прицепились?» «Идите своей дорогой».
Глеб видел, как она дрожит от холода и, скорее всего, от голода. В ее словах сквозило недоверие, продиктованное, видимо, горьким опытом. «Она наверняка думает, что я из тех богатеньких зевак, — подумал он, — которые подсокают языком, покачают головой для вида и уйдут с чувством выполненного долга».
Но в нем что-то изменилось после сегодняшнего визита к врачу. Маска благополучного бизнесмена, равнодушного к чужим проблемам, треснула и рассыпалась. Глеб уже не мог отстраниться от чужой беды, как делал это раньше.
«Вы бы о ребенке своем сначала позаботились, прежде чем огрызаться», — ответил он с неожиданной даже для себя резкостью. «Ишь, гордая какая! Не боитесь, что он у вас за ночь заболеет и умрет, голодный да холодный?» Женщина только сильнее прижала к себе сына, с испугом глядя на Глеба. В ее глазах мелькнула паника.
Она вдруг подумала, что этот настойчивый незнакомец может забрать у нее ребенка, вызвать полицию или органы опеки. А те определят Тимошу в приют до выяснения обстоятельств. Ведь у нее ни работы, ни жилья со вчерашнего дня не было.