Затем снова села. Я растопил дровяную печь, чтобы в доме стало теплее, хотя для меня самого стало душно. Медвежонку нужно было тепло, а не мне свежий воздух.
К вечеру, когда тени начали двигаться, произошло маленькое чудо. Медвежонок открыл один глаз и посмотрел прямо на меня. В его взгляде не было ни дикости, ни страха, только осознания, словно он видел меня и понимал, кто я. «Ты больше не одинок, малыш», – тихо сказал я, чувствуя, как по моему телу разливается странное тепло, не связанное с работающим обогревателем.
Он моргнул и снова уснул, но в тот день я впервые почувствовал, что, возможно, он выживет. Не гарантия, не обещание, а шанс, которого у меня не было с утра. Когда Рэйчел и специалист по диким животным Джинни приехали, солнце уже садилось.
Медведица отошла в тень леса, но не ушла далеко, продолжая наблюдать за домом на безопасном расстоянии. «Ну и ну, ты не шутишь», – сказал Рэйчел, увидев медвежонка. А Джинни сразу приступила к работе, внимательно осматривая детеныша.
«Это укус взрослого самца», – сказала она после тщательного осмотра. «Иногда самцы убивают чужих детенышей, чтобы самка снова вошла в фазу спаривания. Этому малышу повезло, его мать сумела защитить его и принесла к тебе.
Она выбрала человека, это просто чудо. Возможно, она видела тебя до того, как решилась на такой отчаянный шаг. Эта мысль заставила меня содрогнуться.
Представить, что дикое животное могло наблюдать за мной, прежде чем доверить мне свое самое драгоценное сокровище». Джинни и Рэйчел несколько часов промывали раны, наносили антибиотики, восполняли водный баланс маленького тела, и когда они ушли, дыхание медвежонка стало ровнее, а его лапа была профессионально перевязана. «Мы оставим тебе лекарства и инструкции», – сказала Джинни, собирая свои вещи.
«Но как только ему станет лучше, тебе нужно будет отпустить его на волю. Он не может оставаться с тобой вечно, Эйден». Я кивнул, хотя в душе уже начал привязываться к этому маленькому существу, борющемуся за жизнь у меня на глазах.
В следующие две недели медвежонок удивительно быстро пошел на поправку. Его раны заживали, аппетит возвращался, он начал проявлять интерес к окружающему миру и все увереннее исследовать мой дом. Я назвал его Багстером просто потому, что это имя подошло, хотя знал, что не должен привязываться к дикому животному, которому предстоит вернуться в естественную среду.
Медведица приходила каждый день, иногда подходила близко к дому, но чаще держалась на расстоянии, всегда настороже, всегда наблюдая. Я оставлял ей еду, и она иногда принимала ее, иногда игнорировала, словно не желая привыкать к ненужной человеческой помощи. Однажды, когда Багстер уже уверенно ходил по дому, играл и даже пытался залезать на мебель, ко мне неожиданно наведалась заместитель шерифа Луиза Гинтри.
«Эйден, я слышала, что у тебя тут медвежонок, а его мать почти обосновалась на твоей территории», сказала она без предисловий, стоя на том самом месте, где две недели назад медведица принесла своего детеныша. Но когда они почти соприкоснулись носами, Багстер внезапно развернулся и стремглав бросился ко мне, уткнувшись мордой в мои ноги, словно прощаясь или благодаря. Я никогда не узнаю наверняка.
Я сел на землю и в последний раз погладил его шерсть, шепча ему слова, которых он не мог понять, но, возможно, чувствовал. «Храброго мальчика живи своей жизнью. Ты справишься».
Затем я мягко подтолкнул его к медведице, и на этот раз он не колебался, одним прыжком оказавшись рядом с матерью. Она осторожно обнюхала его, словно убеждаясь, что все в порядке, что это действительно ее детеныш, цел и невредим. И тогда произошло нечто неожиданное.
Медведица подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза, затем, к моему удивлению, слегка наклонила голову и, развернувшись, неторопливо направилась в лес, ведя за собой своего детеныша, который лишь раз оглянулся и навсегда исчез в чаще. Я долго стоял на поляне, чувствуя странную смесь боли и удовлетворения, утраты и правильности, словно завершил главу книги, которую никогда не планировал писать, но которая навсегда изменила меня. Я вернулся в пустой дом, который теперь казался слишком тихим и просторным, без маленького коричневого вихря, который все переворачивал вверх дном.