У него было то спокойствие, которое присуще людям, отдававшим приказы тысячам бойцов. Генерал Ковальский возвращался с короткой поездки на восток к своим парням. Сегодня он был без формы: пальто, джинсы, свитер. Стандартная практика для старших офицеров, чтобы не привлекать лишнего внимания в городе.
Когда поезд прибыл в Киев, Ковальский вышел на перрон одним из последних. Он шел медленно, наслаждаясь киевским воздухом. И тогда он увидел его.
У эскалатора, ссутулившись под тяжестью рюкзака, стоял Гриф. Андрей Гриценко. Ковальский стиснул челюсти.
Вот он, — подумал генерал. — Человек, который спас моего сына.
Он хотел подойти, пожать руку, предложить подвезти. Но Гриф выглядел таким уставшим, таким погруженным в свои мысли о доме. Пусть идет к семье, — решил Ковальский. — Он это заслужил.
Генерал держался на расстоянии, просто наблюдая. Но интуиция, отточенная годами службы, вдруг забила тревогу.
Он увидел, как к солдату направляются трое полицейских. В их походке была та особая, хищная уверенность, которую Ковальский ненавидел больше всего. Это была походка людей, которые ищут жертву, а не порядок.
Генерал остановился.
Лозовой подошел к Андрею первым.
— Гражданин, документы.
Андрей повернулся.
— Конечно.
Никаких возражений. Никакой агрессии. Только усталость и дисциплина. Он достал военный билет и протянул его.
Лозовой изучал документ слишком долго. Он переводил взгляд с фото на лицо Андрея, потом снова на фото. Его губы скривились в улыбке.
— Это подделка.
Андрей моргнул глазами, не веря услышанному.
— Прошу прощения?
— Липа. Филькина грамота. Сейчас каждый второй бомж покупает себе форму на секонде и рисует такие бумажки, чтобы волонтеры денег дали.
— Капитан, это действительный военный билет. Там стоит печать воинской части А-четыре…
— Мне плевать на твои печати, — перебил Лозовой, показывая документ своим подчиненным. — Видите? Бумага слишком потертая. Фото вклеено криво. Явно в подвале делали.
Билет был настоящим. Просто он прошел через ад, как и его владелец. Он был в кармане под дождем, в грязи, в крови.
Трое полицейских взяли Андрея в кольцо. Стена из синей формы.
— Где форму украл? — спросил Ткаченко.
— Я действующий военнослужащий. Штаб-сержант. Третья штурмовая…
— Украл. Я так и знал. Может, снял с трупа? Или ограбил кого-то на вокзале? Не впервые таких вижу.
— Я четырнадцать месяцев на «нуле не вылезал из окопов!
— То, что ты надел пиксель, не делает тебя героем, — Лозовой подошел вплотную. От него пахло мятной жвачкой и дорогими сигаретами. — Это делает тебя подозрительным. И сейчас ты — моя проблема.
Ковальский был уже в пяти метрах. Потом в трех. Он слышал каждое слово.
Его руки дрожали. Не от страха. От ярости.
Это мой солдат. Это человек, который держал артерию моего сына одиннадцать минут.
Генерал достал телефон и включил камеру.