— Проверить это дерьмо, — приказал Лозовой, кивнув на рюкзак.
Ткаченко перевернул рюкзак, и содержимое рассыпалось по грязной плитке вокзального вестибюля. Старая зубная щетка, полпачки сухих пайков, потертые футболки, видевшие больше пота и крови, чем стирального порошка.
Папка с документами упала лицом вниз в лужу от разлитого кем-то кофе. И фиолетовый заяц. Заяц Яси.
Он покатился по полу и остановился возле начищенного берца Ткаченко.
— Это моей дочери, — повторил Андрей. Его голос был глухим.
Ткаченко посмотрел на игрушку. Потом на Андрея. Потом на своего начальника Лозового. И с гадкой улыбкой, медленно, демонстративно отшвырнул плюшевую голову ногой, отправив зайца катиться по грязной плитке.
— Ой, — сказал он, леденяще наблюдая, как игрушка летит. — Не заметил.
Что-то треснуло в глазах Андрея. Но он не пошевелился.
Не дай им повода. Не дай им повода. Елена ждет. Яся ждет.
Лозовой расплылся в улыбке.
— А ну, на колени! Руки за голову! Живее!
Андрей Гриценко опустился на одно колено. Не потому, что был виноват. Не потому, что боялся. А потому, что умел считать.
Трое полицейских. Один военный. Вокзал, полный свидетелей, которые снимают, но не будут свидетельствовать. Если он будет сопротивляться — это нападение на правоохранителя при исполнении. Если сбежит — дезертирство. Если полезет за телефоном — скажут, что доставал оружие.
Поэтому он встал на колени. Медленно. Глаза в пол. Поза подчинения. Поза унижения.
Четыре месяца назад он зажимал артерию умирающему побратиму под шквальным огнем вражеской артиллерии. А сейчас он стоял на коленях в центре Киева, а его лицо было в нескольких сантиметрах от раздавленного зайца.
— Шире ноги! — гаркнул Бойко, толкнув его ногой под колено.
Андрей подчинился.
Вокруг собиралась толпа. Сорок человек. П’ятьдесят. Полукруг зрителей, словно на арене цирка. Телефоны снимали со всех ракурсов.
Подросток в первом ряду расхохотался:
— О, это залетает в рекомендации ТикТока. «Бухой вояка быкует на вокзале.
Пожилая женщина покачала головой: «Какой позор…, но не понятно было, кого она стыдит — солдата или полицию. Мужчина в дорогом костюме отвел взгляд, будто это портило ему настроение перед поездкой.
Это было шоу. Американские горки для толпы. Солдата унижали в его же стране, которую он защищал.
Лозовой медленно обходил Андрея кругом, наслаждаясь каждой секундой.
— Вы все одинаковые. Думаете, нацепили форму — и вам все можно? Думаете, законы не для вас писаны? Герои…
Он присел на корточки, его лицо оказалось напротив лица Андрея.
— Ты здесь никто, парень. Ты мусор. Ты то, что я скажу в рапорте. А сейчас я скажу, что ты пьяный дебошир с крадеными документами.
Андрей молчал. Его челюсти были стиснуты так, что слышен был скрежет зубов. Но он не двигался.
Ткаченко тем временем ковырялся в разбросанных вещах. Он поднял из лужи папку, вытряхнул из нее наградной лист и коробочку.
— Гляньте, кэп. Орден «За мужество. Третьей степени. — Он взвесил награду в руке. — Тяжеленькая. Где купил? На раскладках возле метро? Сколько сейчас такое стоит? Тысячу гривен? Две?