На следующее утро я проснулась еще до восхода солнца. Привычка. На фронте рассвет — это время «полной боевой», время, когда враг любит лезть вперед. Здесь, в гостиничном номере на левом берегу Киева, единственным врагом были мои собственные мысли.
Я выпила растворимый кофе, который на вкус напоминал жженый сахар, оделась и проверила папку с документами. Все было на месте. Я села в арендованное авто и поехала туда, где меня ждали меньше всего — в районное управление полиции.
Я уже была там когда-то, когда только купила квартиру — регистрировала оружие. Тогда это была формальность: улыбки, шутки о «девушке со стволом», пожелания удачи. На этот раз атмосфера была другой.
Дежурный на входе, молодой парень, увидев мой пиксель и усталые глаза, даже не спросил пропуск.
— Вы к кому? — только и бросил он.
— Мне нужно подать заявление о преступлении, — сказала я. — Мошенничество с недвижимостью. Участники — мои родственники.
Он поднял брови, но молча набрал номер на внутреннем телефоне. Через пять минут за мной спустился следователь — капитан по фамилии Литвиненко. Мужчина лет сорока пяти, с тем специфическим взглядом, который бывает у людей, видевших слишком много человеческой грязи.
Мы сели в его кабинете. Стены были заклеены ориентировками и графиками дежурств. Я положила папку на стол.
— Слушаю вас, — сказал он, открывая блокнот.
Я рассказала все. Спокойно, четко, без эмоций. Как на докладе командиру.
О доверенности, которая разрешала только управление, а не продажу.
О том, как узнала о смене владельца через «Дію», находясь в 800 километрах отсюда.
О странном поведении отца.
О риелторе Богдане и «ночной» подписи документов.
О наличных, которые, вероятно, передали из рук в руки, чтобы избежать финмониторинга.
Литвиненко листал мои распечатки. Его лицо становилось все мрачнее.
— Доверенность удостоверял нотариус Петренко? — спросил он, ткнув пальцем в копию.
— Да. Вы его знаете?
Он криво усмехнулся.
— Петренко… Знаем. «Черный нотариус», как говорят в народе. Он уже проходил по двум делам, но выкрутился. Лицензию ему приостанавливали, но потом как-то восстановили. Скользкий тип.
Он отложил папку и посмотрел мне в глаза.
— Послушайте, Мария. Это статья 190 Уголовного кодекса. Мошенничество. Возможно, еще 358-я — подделка документов, если экспертиза докажет, что подпись на согласии подделана или получена обманным путем.
— Я понимаю, — кивнула я.
— Вы понимаете, что подозреваемыми будут ваш отец и брат? — он сделал паузу. — Если мы открываем производство и вносим в ЕРДР, назад дороги не будет. Это суд, это, возможно, реальный срок. Они ваши родственники. Вы готовы их посадить?
Я посмотрела на пыльное окно, за которым бурлила киевская жизнь. Люди шли на работу, пили кофе, ссорились, любили. Жизнь, которую я защищала там, на востоке. Жизнь, которую мой отец и брат решили у меня украсть, потому что считали, что война все спишет.
— Капитан, — сказала я тихо, — они не просто продали стены. Они продали мою веру в то, что мне есть куда возвращаться. Если я прощу это, то чем я лучше тех, кто закрывает глаза на преступления?
Литвиненко кивнул.
— Принято. Пишите заявление.
Следующие два часа мы оформляли бумаги. Я дала подробные показания. Литвиненко сразу начал звонить — прокурору, экспертам. Он сказал, что на квартиру наложат арест уже к вечеру, чтобы ее не перепродали в третий раз.
Когда я вышла из отделения, солнце уже стояло высоко. Я чувствовала странную смесь облегчения и тошноты. Я запустила механизм, который уничтожит мою семью. Но, честно говоря, семьи уже не было. Были только люди с общей ДНК и разными ценностями.
Около трех часов дня мой телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Мария? Это Оксана.
Ее голос дрожал. Я представила, как она сидит на кухне моей квартиры, обхватив голову руками.
— Да, Оксана.
— Я говорила с адвокатом. Он… он подтвердил все, что вы сказали.
— Мне жаль.
— Он проверил реестр нотариусов. Того нотариуса, который оформлял нам сделку, уже лишали лицензии за махинации с имуществом умерших. Боже, как мы могли так вляпаться?
Она начала плакать. Тихий, подавленный плач женщины, которая понимает, что ее мечта о собственном доме рассыпается на глазах.
— Оксана, послушайте меня, — сказала я твердо. — Вы — пострадавшая сторона. Так же как и я. Если вы будете сотрудничать со следствием, у вас есть шанс вернуть деньги. Не от моего отца — у него их уже нет, я уверена. Но от Богдана и того нотариуса. У них есть активы.
— Богдан не отвечает на звонки, — всхлипнула она. — Его офис закрыт.
— Он не сбежит, — заверила я. — Полиция уже знает. Но вы должны написать заявление. Против них всех. Включая моего отца.
Пауза на том конце линии была долгой.
— Вы просите меня свидетельствовать против вашего отца?
— Я прошу вас защитить себя, — ответила я. — Потому что если вы этого не сделаете, вы останетесь и без денег, и без квартиры.
— Хорошо, — выдохнула она. — Я приеду в отделение.
Мы закончили разговор, и я почувствовала, как еще один груз упал с плеч. Оксана не враг. Она союзник.
Но самое трудное было впереди.