Вечер накрыл город синими сумерками. Я сидела в номере, просматривая новости с фронта, когда телефон снова ожил. На этот раз на экране высветилось: «Папа».
Я знала, что этот звонок будет. Литвиненко, видимо, уже вызвал их на допрос или по крайней мере сообщил об открытии производства.
Я взяла трубку.
— Алло.
— Ты что наделала? — голос отца был хриплым, будто он кричал часами. — К нам приходила полиция!
— Я знаю. Я была там утром.
— Ты подала заявление?! На собственного отца?! Маша, ты с ума сошла? Это же тюрьма! Ты хочешь разрушить мне всю жизнь?
— Я хочу, чтобы ты ответил за свои поступки, — сказала я холодно. — Ты подделал документы. Ты украл мое имущество.
— Я не крал! — завопил он. — Я спасал Дениса! Ты не понимаешь, какие там люди! Ему реально угрожала опасность!
— Так пусть бы он шел в полицию! — крикнула я в ответ, впервые теряя контроль. — Пусть бы он отвечал за свои долги! Почему я должна платить своей жизнью за его ошибки? Почему ты решил, что меня можно принести в жертву?
— Потому что ты сильная! — выпалил он. — Ты всегда была сильной, Маша! А он слабый. Ему нужна помощь. А ты… ты бы заработала еще. Ты же у нас героиня.
Эти слова ударили меня сильнее пощечины. «Ты бы заработала еще». Он не видел во мне дочь. Он видел ресурс. Функцию. Банкомат в камуфляже.
— Знаешь, папа, — сказала я тихо, и мой голос стал страшным даже для меня самой. — Ты прав. Я сильная. И именно поэтому я доведу это дело до конца.
— Маша, умоляю… — его тон резко изменился, превратившись в жалкое скуление. — Забери заявление. Мы все решим. Я возьму кредит. Я продам машину. Денис устроится на работу. Мы отдадим Оксане деньги, она вернет квартиру. Только не полиция. Не позорь нас.
— Позор — это обкрадывать своих детей, пока они защищают страну, — отрезала я. — А кредит тебе никто не даст, у тебя кредитная история чернее ночи. И Денис работать не пойдет. Ты врешь мне, папа. Ты врал мне всю жизнь, а теперь врешь себе.
— Ты бессердечная сука, — прошипел он. — Такая же, как твоя мать.
Я нажала «отбой». Руки дрожали. Не от страха, а от адреналина.
Последняя ниточка оборвалась. Он назвал маму, женщину, которая тянула эту семью на себе до последнего вздоха, «сукой». Это был конец. Больше никаких сомнений. Никакой жалости.
Я набрала сообщение Литвиненко: «Угрозы и давление со стороны подозреваемых. Запись разговора сохранена».
На следующее утро все закрутилось со скоростью лавины.
Мы встретились возле дома. Я, Оксана с мужем, их адвокат, следователь Литвиненко и двое оперативников. Отец и Денис приехали на папином старом пикапе. Они выглядели так, будто не спали неделю.
Денис пытался вести себя дерзко, но когда увидел полицию, сдулся, как пробитая шина. Отец даже не смотрел в мою сторону.
— Андрей Викторович, Денис Андреевич, — начал Литвиненко официальным тоном. — Вам сообщается о подозрении в совершении преступления, предусмотренного частью 4 статьи 190 УКУ. Также налагается арест на имущество…
Слова «арест», «суд», «мера пресечения» падали в воздух, как тяжелые камни. Соседи выглядывали из окон. Баба Галя с первого этажа, которая знала меня с пеленок, стояла у подъезда, прижав руку ко рту.
— Это ошибка, — прошептал отец. — Я не хотел…
— В отделении разберемся, кто чего хотел, — оборвал его оперативник.
Я стояла в стороне, скрестив руки на груди. Я смотрела, как моего отца сажают в полицейскую машину. Это не выглядело как победа. Это выглядело как похороны. Похороны моего детства, моих иллюзий о семье, моего прошлого.
Когда машины уехали, Оксана подошла ко мне.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Что не отступили.
— Вам не за что благодарить, — ответила я. — Мы обе просто пытаемся выжить.
Я подошла к двери подъезда. Ключи все еще были у Оксаны, но юридически, после наложения ареста, никто не мог ничего делать с квартирой. Однако я почувствовала потребность прикоснуться к двери. Холодный металл домофона. Знакомая царапина возле кнопки вызова.
Дом стоял. Он выстоял, пока меня не было. И я выстою.
Но история еще не закончилась. Впереди был суд. И, как оказалось, у Богдана — того самого риелтора — был свой план, как выйти сухим из воды, сделав виновными всех, кроме себя.