Меня зовут Оксана. Мне 32 года, и я боевой медик в одной из бригад ВСУ. После девяти месяцев на «нуле», где каждый день мог стать последним, у меня было только одно желание — обнять свою 14-летнюю дочь Катю.
Все это время я ежемесячно отправляла домой 50 000 гривен своим родителям, которые согласились присматривать за ней. Я думала, что обеспечила им беззаботную жизнь.
Но радость нашей встречи мгновенно сменилась шоком, когда я вскользь спросила, хватает ли денег. Катя посмотрела на меня пустым взглядом и спросила:
— Каких денег, мам?
Мои родители, Виктор Петрович и Надежда Ивановна, мгновенно побледнели. Моя сестра Ирина вдруг начала громко говорить о погоде, пытаясь сменить тему. У меня внутри все оборвалось.
Я никогда не планировала быть матерью-одиночкой с военным билетом в кармане. Но у жизни есть привычка перекраивать твои планы, когда ты меньше всего этого ждешь.
Пять лет назад мой муж, Андрей, погиб в ужасной автокатастрофе под Киевом. Он оставил меня одну с нашей 9-летней дочерью Катей. Мы были парой еще со школы, поженились совсем юными, и Катя родилась, когда мне было восемнадцать. Смерть Андрея разбила наш мир вдребезги, но я должна была найти способ жить дальше ради дочери.
Армия всегда была моим «планом Б». Мой отец в свое время служил, и хотя наши отношения были сложными, я уважала его выбор. Когда Андрея не стало, стабильность военной зарплаты и социальные гарантии казались спасательным кругом.
Я подписала контракт как боевой медик, совместив свое медицинское образование с желанием служить. Зарплата была достойной, а четкая структура дала нам с Катей то, в чем мы так нуждались после потери — предсказуемость. Три года мне удавалось оставаться в тылу, работая в госпитале.
Мое командование понимало ситуацию и держало меня в Киеве. Мы с Катей вошли в ритм. Арендовали небольшую квартиру на Оболони, недалеко от части. Она нашла друзей в новой школе, записалась на волейбол, и постепенно на ее лицо вернулась улыбка.
Каждый вечер я помогала ей с домашним заданием, а на выходных мы устраивали киномарафоны или гуляли по набережной Днепра — мы исцелялись вместе.
А потом пришел приказ, которого я боялась больше всего. Мое подразделение переводили на Восток, в зону активных боевых действий. Ротация должна была длиться минимум девять месяцев.
У меня внутри все похолодело. Кате сейчас четырнадцать, переходный возраст, первая любовь, сложности подростковой жизни. Это именно то время, когда мама нужна больше всего.
Мои родители жили в своей квартире на левом берегу, на Дарнице. Они рано вышли на пенсию: у отца когда-то был небольшой строительный бизнес, который он продал перед кризисом. Их отношения с Катей всегда были теплыми, но несколько отстраненными — визиты по праздникам, редкие выходные.
Мама обожала внучку «на расстоянии», но быстро уставала от энергии подростка. Отец был мягким с ней — гораздо мягче, чем когда-то со мной.
Моя младшая сестра Ирина с мужем жила неподалеку от них. Детей у них пока не было, хотя они давно планировали. Ира всегда немного завидовала моим отношениям с родителями, считая, что они любят меня больше, хотя факты свидетельствовали об обратном. Мы общались вежливо, но близости между нами не было.
Не имея другого выхода, я попросила родителей забрать Катю к себе на время моей ротации. Они согласились мгновенно, казалось, искренне радовались возможности помочь.
Мы обсудили каждую деталь: школу, кружки, диету, круг друзей и эмоциональное состояние. Финансовые договоренности были четкими и прозрачными. Я пообещала перечислять на их карту 50 000 гривен ежемесячно исключительно на нужды Кати.
Эта сумма должна была покрывать все: еду, одежду, репетиторов, развлечения, такси и позволяла откладывать немного на ее будущее. Это была почти половина моего «боевого» обеспечения, но Катя заслуживала каждой копейки.
Родители для приличия сопротивлялись, говорили, что это слишком много, но я настаивала: я хотела, чтобы дочь не чувствовала никаких ограничений и могла позволить себе маленькие радости, которые компенсировали бы мое отсутствие.
Я настроила автоматический платеж через банковское приложение. Первый транш должен был поступить на следующий день после переезда Кати, а дальше — первого числа каждого месяца. Я показала родителям настройки в телефоне, и они кивнули, подтверждая договоренность.
Неделя перед отъездом превратилась в хаос сборов. Мы с Катей упаковали ее вещи, перевезли все в комнату в квартире родителей. Я купила ей красивый блокнот в кожаном переплете, чтобы она могла писать мне письма, когда не будет связи. Мы составили график звонков, учитывая возможные перебои и ограничения безопасности.
В ночь перед отъездом Катя пришла ко мне в постель, как делала это в детстве после смерти папы.
— Мам, ты вернешься? Ты будешь в безопасности? — прошептала она.
Я не могла обещать абсолютной безопасности там, где летают ракеты, но пообещала быть максимально осторожной и думать о ней каждую минуту.
— Девять месяцев пролетят быстро, — сказала я, сама не веря в это. — Я буду звонить при первой же возможности.
Оставлять Катю у подъезда родителей на следующее утро было самым трудным, что я делала в жизни. Она старалась держаться, но когда я села в такси до сборного пункта, ее выдержка лопнула. Она побежала за машиной, плача.
Отцу пришлось держать ее за плечи, пока я смотрела через заднее стекло, не в силах сдержать слез. Образ ее заплаканного лица преследовал меня все эти месяцы в блиндажах и эвакуационных машинах.
Девять месяцев на Донбассе показались вечностью. После пыли и постоянных взрывов Киев выглядел как другая планета. Я смогла договориться об отпуске за три дня до Рождества. Хотела сделать сюрприз Кате и не говорила точную дату приезда. Вдруг что-то сорвется в последний момент — я не могла разочаровать ее дважды.
С вокзала меня забрала сестра Ирина. Она казалась какой-то напряженной, но я списала это на предновогоднюю суету и пробки. По дороге к родителям она рассказывала новости семьи, старательно обходя тему Кати, разве что бросила фразу:
— Она так выросла. Ты будешь шокирована.