Роман Коваль за двадцать два года службы в спецподразделении научился спать так, будто его тело отдыхает, а мозг продолжает сканировать пространство.
Даже сейчас, спустя три года после выхода на пенсию и жизни в тихой квартире на окраине Киева, малейшее изменение в окружении мгновенно вырывало его из состояния анабиоза.
Виброзвонок телефона на тумбочке ровно в 14:47 не был «малейшим изменением». Это был сигнал тревоги.
Он взглянул на экран. Звонила классная руководительница Феди. В разгар уроков.
— Господин Коваль? — голос женщины на том конце дрожал, ей явно не хватало воздуха. — Это Елена Петровна, учительница английского. Произошла… чрезвычайная ситуация.
— Что с Федором? — перебил Роман, уже садясь на кровати.
— Вашего сына сейчас везут в Александровскую больницу. Скорая только что уехала.
Роман уже был на ногах, одной рукой натягивая джинсы, а другой хватая ключи от машины.
— Что случилось? — его голос звучал ровно, несмотря на адреналин, уже затоплявший кровь.
— Это ребята из спортивной секции, — запинаясь, проговорила учительница. — Несколько старшеклассников. Господин Коваль… Это очень серьезно. Врачи скорой подозревают перелом основания черепа.
Дорога к центру, которая в это время обычно занимала минут сорок из-за пробок на мостах, была преодолена за пятнадцать.
Рука Романа твердо держала руль старенького внедорожника, не выдавая ни единой эмоции. Но его разум уже переключался в боевой режим.
Он просчитывал маршруты, оценивал угрозы и моделировал сценарии, которые молил Бога никогда не применять в мирном Киеве.
Люминесцентные лампы приемного отделения гудели с той стерильной, раздражающей частотой, от которой начинает болеть голова. Роман прошел по коридорам реанимации, словно ледокол. Он остановился у прозрачной перегородки.
Там, за стеклом, неподвижно лежал Федя. Ему было семнадцать, но фигура на кровати сейчас казалась совсем детской и в то же время неузнаваемой.
Тело парня опутывала паутина трубок, а ритмичное шипение аппарата искусственной вентиляции легких дышало вместо него.
Левая часть лица была сплошным отеком. Бинты, окутывавшие голову, уже потемнели.
— Господин Коваль? — к нему тихо подошла медсестра. На бейджике значилось имя: Екатерина Дмитриевна. — Состояние стабильное, но следующие 48 часов критические. КТ подтвердила вдавленный перелом черепа.
— Кто лечащий врач? — спросил Роман, не отводя взгляда от сына.
— Доктор Марченко. Он лучший нейрохирург в нашем штате, вам повезло, что сегодня его смена.
— Как это случилось? — голос Романа был плоским, лишенным интонаций. Это была стена железного контроля, сдерживающая цунами ярости.
Медсестра бросила нервный взгляд на полицейского, дежурившего у стойки регистрации и заполнявшего бумаги.
— Следователь Левченко ведет дело. Но из того, что я услышала от бригады скорой… нападавших было несколько. Травмы многочисленные. Господин Коваль… Вашего сына били. Били профессионально и жестоко.
Роман просидел у постели Феди три бесконечных часа. Его сын всегда был тихим парнем. Он предпочитал книги шумным компаниям, выбирал рисование вместо бокса.
Он был умным, но, что более важно, он был добрым.
Он был тем парнем, который носил сумки пожилым соседкам без просьб и проводил выходные, волонтеря в приюте для животных в Гостомеле.
Только на прошлой неделе они ездили на рыбалку на Десну, и Федя с горящими глазами рассказывал о планах поступать на ветеринара. Теперь существовала вполне реальная вероятность, что он никогда не проснется.
В шесть вечера к нему наконец подошел следователь Петр Левченко. Это был мужчина лет сорока пяти с тяжелыми мешками под глазами и уставшим лицом человека, видевшего слишком много грязи в этом городе.
— Роман Андреевич? Мне нужно задать несколько вопросов. Были ли у Федора враги? Конфликты в лицее?
— Федя не наживает врагов, — просто ответил Роман.