Левченко медленно кивнул, будто ждал именно такого ответа.
— Предварительный отчет свидетельствует, что семеро членов школьной спортивной секции зажали его на заднем дворе лицея после четвертого урока. Свидетели слышали крики, но когда охрана прибежала, ваш сын уже был без сознания.
Следователь сделал паузу, тщательно подбирая слова.
— Ребята утверждают, что это была просто «потасовка», которая вышла из-под контроля. Их официальная версия — Федор начал первым.
— Мой сын весит 65 килограммов. Вы хотите сказать, что он напал на семерых подготовленных бойцов?
— Я говорю вам то, что зафиксировано в протоколе. Их адвокаты уже работают. Администрация лицея сейчас называет это «досадным несчастным случаем».
Левченко наклонился ближе, переходя на полушепот:
— Между нами? У меня есть три свидетеля, которые говорят другое. Но это запуганные дети. А этот лицей — элитная кормушка. Родители тех нападавших — люди с очень серьезными связями в Киеве.
Роман воспринял информацию, откладывая ее в холодную, аналитическую часть мозга.
— Я хочу имена.
Левченко заколебался, затем оглянулся и достал блокнот.
— Денис Фомин. Эрик Олейник. Богдан Грановский. Гарик Гейнс (у них отец иностранец, бизнесмен). Евгений Патрик. Иван Христенко. И Коля Марш.
— Все — выпускной класс. Все занимаются смешанными единоборствами. Отец Фомина владеет половиной новостроек на левом берегу. Отец Олейника — депутат горсовета, председатель комитета по вопросам бюджета. Вы понимаете, куда дует ветер.
— Понимаю, — сказал Роман.
В ту ночь у Феди дважды останавливалось сердце. Во второй раз команда реаниматологов едва вытащила его с того света. Роман стоял за стеклом реанимации, наблюдая, как врачи борются за жизнь его сына.
Он почувствовал, как что-то холодное и твердое осело в центре груди. Это была не ярость. Ярость — это горячее, хаотичное и бесполезное чувство в тактической обстановке.
Это было что-то другое. Это было ощущение абсолютной операционной ясности, которое он знал еще со времен службы.
К утру состояние Феди стабилизировалось, хотя он оставался в глубокой коме. Роман покинул больницу с первыми лучами солнца и поехал прямо в школу.
Частный лицей «Престиж» на Печерске был роскошным современным комплексом, огражденным высоким забором, у которого уже парковались элитные внедорожники.
Кабинет директора Виктора Петровича Лозового напоминал музей тщеславия: кожаная мебель, дорогие картины, фотографии с министрами.
Сам Лозовой был мужчиной за пятьдесят, в дорогом костюме. У него был тот неестественный загар человека, который проводит зимы в Дубае, а лето — на собственной вилле в Испании.
Он поднял глаза, когда вошел Роман. В взгляде промелькнуло раздражение.
— Господин Коваль. Я ждал вас. Это ужасная ситуация. Просто ужасная.
— У моего сына проломлен череп.
— Да. И мы все молимся за его выздоровление. Ребят, участвовавших в конфликте, отстранили от занятий до выяснения обстоятельств. Мы относимся к этому очень серьезно.
— Семеро бойцов, — сказал Роман. — Все крупнее Феди. Все тренированные. Они били его, пока он не перестал двигаться.
Лозовой развел ухоженными руками.
— Насколько я понимаю, это была драка, эмоции. Подростки. Гормоны. К сожалению, такое случается. Никто не хотел такого финала.
— Мой сын на аппарате искусственного дыхания.
— Я понимаю вашу боль, Роман Андреевич. Любой отец был бы расстроен. Но нужно дать полиции разобраться.
— А как насчет собственного расследования лицея? У вас камеры на каждом углу.
— Все передано органам, — Лозовой откинулся в кресле, чувствуя свою безнаказанность. — Буду с вами откровенен. У этих ребят большое будущее. Престижные университеты, карьера.
Он сделал паузу.
— То, что произошло — трагедия. Но ломать жизнь семерым молодым людям из-за досадного инцидента — это не поможет вашему сыну выздороветь.
Роман медленно поднялся. Лозовой смотрел на него с едва заметной, снисходительной улыбкой.
— И это все? Не будете угрожать? Кричать? — улыбка директора стала шире. — Что вы сделаете, солдат? Это не фронт. Тут Киев. У нас законы, процедуры. У этих мальчиков есть права. А у их родителей — лучшие адвокаты страны.
Роман смотрел на него долгим, тяжелым взглядом.
— «Солдат», — тихо повторил он. — Хорошо.