— Я знаю. Я сказал ей, что вы вряд ли согласитесь. Но я обещаю передать. Она хорошая девушка, совсем молодая. Ей сейчас очень страшно.
Саша допил чай и встал.
— Я не буду задерживать. Просто хотел взглянуть на тебя, брат. Убедиться, что ты реально здесь, а не призраком ходишь.
Когда за Сашей закрылась дверь, тишина в квартире стала еще гуще. За окном уже стемнело, Киев зажег свои огни, равнодушный к драме в одной отдельной квартире на левом берегу.
— Ты хочешь с ней встретиться? — спросила Елена через некоторое время.
— Не знаю. А ты?
Елена задумалась, глядя в темное окно.
— Может быть. Думаю, да. Саша прав. Мы теперь связаны с ней. Хотим мы этого или нет. Ее муж и Давид Бондарь погибли так, что это изменило и нашу жизнь. И она сейчас проходит через то, что я пережила во вторник.
— Тогда встретимся, — решил Михаил. — Но не сегодня.
— Завтра похороны, — тихо напомнила Елена.
Суббота. День, когда Елена планировала хоронить его. Вместо этого их пригласили на прощание с Давидом и Яковом.
Это должна была быть двойная церемония на Аллее Славы. Командование спросило, будут ли они присутствовать. Михаил сначала отказался, но теперь, после разговора с Сашей, колебался.
— Мы не обязаны идти, — сказала Елена, будто читая его мысли. — Никто нас не осудит. Это будет ад.
— Я знал Давида. Нормальный был мужик. А Яков… ему было двадцать три. Совсем ребенок. Я должен там быть.
— «Должен» — опасное слово, — грустно улыбнулась Елена. — Оно уже завело нас в эту переделку.
— Но как я буду смотреться в зеркало, если не пойду? Я жив. Я здесь. А они — нет. Самое малое, что я могу сделать — это отдать дань уважения. Даже если это означает присутствовать на собственных «отмененных» похоронах.
Елена подошла к нему и положила голову ему на плечо.
— Ты упрямый, Бондарь. Но я тебя за это и люблю.
— Ты пойдешь со мной?
— А ты думаешь, я тебя теперь отпущу куда-то одного? — Она вздохнула. — Пойду. Я должна увидеть эту Софию. И жену Давида. Я должна сказать им… не знаю что. Просто быть там.
Они решили.
Завтра они наденут черное и пойдут на кладбище, чтобы стоять у чужих гробов, которые могли быть их. Это было жестоко, сюрреалистично, но необходимо. Это был единственный способ поставить точку в истории об ошибке и начать историю о жизни.
На улице засыпал город. Где-то далеко выла сирена скорой, но здесь, в квартире, было тихо. Михаил обнял жену, чувствуя тепло ее тела, и впервые за эти дни позволил себе подумать о будущем. Оно было туманным, страшным, но оно *было*. И это было самое главное.
Утро субботы выдалось пронзительно холодным для конца сентября. Киевское небо затянуло стальными тучами, которые, казалось, вот-вот упадут на крыши многоэтажек. Михаил стоял перед зеркалом в коридоре, в третий раз поправляя воротник своей парадной формы. Той самой, которую Елена забирала из химчистки для его похорон.