Мы обустроили свою жизнь в просторном двухуровневом таунхаусе недалеко от центра. Жизнь была хорошей, тихой и стабильной.
А потом произошел тот самый неожиданный поворот.
Это было на большом благотворительном вечере для IT-комьюнити, примерно через год после нашей свадьбы. Я стояла у панорамного окна, общаясь с коллегой Захара, громким и чрезмерно энергичным инвестором по имени Михаил.
— Войтюк — это настоящая акула бизнеса, — рассмеялся Михаил, покачивая бокалом с коктейлем. — Ты же знаешь, что он в свое время буквально закопал Вербицкого, правда?
Мое сердце сделало кульбит и упало куда-то в район желудка. — Вербицкого? Максима Вербицкого?
— Ну да. Лет семь назад. Они тогда были жесткими конкурентами в сфере ангельских инвестиций. Вербицкий попытался кинуть Захара на одной крупной сделке — кажется, это был стартап «ИнноТех».
Но Захар его переиграл, причем блестяще. Вербицкий потерял миллионы на той сделке и так и не смог полностью восстановить свои позиции после того удара. Именно поэтому он сейчас постоянно суетится, ища, кого бы выгодно перепродать, чтобы закрыть дыры.
Я дождалась, пока мы вернемся домой, чтобы спросить его об этом. — Ты знал, — сказала я, стоя посреди гостиной. Это даже не звучало как вопрос.
Захар тяжело вздохнул, медленно ослабляя узел своего галстука. Он вдруг показался очень уставшим. — Я знал, кто ты такая, когда мы впервые встретились на той конференции в Варшаве, Вика. Я сразу узнал твою фамилию. Я знал, что ты — та самая женщина, которая смогла от него сбежать.
— Почему ты мне ничего не рассказал?
Он опустил взгляд на свои руки.
— Потому что я был до смерти напуган, — ответил он тихо. — Я думал… если бы ты узнала, что я был его главным конкурентом… если бы ты поняла, что я частично причастен к тому, что его бизнес пошатнулся… ты бы решила, что я просто еще одна часть того токсичного мира, от которого ты убегала. Я хотел, чтобы ты узнала меня. Просто Захара Войтюка. А не врага Максима.
Это был первый раз за все время, когда я видела его таким неуверенным. Таким уязвимым. Он не был идеальным рыцарем из сказки; он был живым мужчиной, который панически боялся потерять женщину, которую любил.
— Мне плевать на Максима, — сказала я, подходя ближе и касаясь его лица. — Мне не плевать только на тебя.
Ми пережили это и оставили в прошлом. Вскоре мы начали планировать ребенка. Это оказалось сложнее, чем мы думали. Были месяцы пустых надежд, отрицательных тестов, изнурительных визитов к репродуктологам и тихой, немой грусти, когда каждый новый цикл начинался снова.
Прошло уже пять лет моей жизни во Львове — шесть лет с момента того ужасного разрыва — когда раздался тот самый роковой звонок из Киева.
Звонок был не о ребенке. Он был о моей маме.
Диагноз прозвучал как удар грома среди ясного неба. Рак поджелудочной железы. Четвертая стадия. Чрезвычайно агрессивная форма.
Я немедленно взяла бессрочный отпуск в своей компании. Захар отвез меня в львовский аэропорт, всю дорогу крепко сжимая мою руку, лежавшую на коробке передач.
— Я буду прилетать к вам каждые выходные, — пообещал он, целуя меня в лоб перед зоной контроля безопасности. — Сконцентрируйся на ней. Все остальное я беру на себя.
Следующие два месяца слились в один бесконечный туман из визитов патронажных медсестер, капельниц с сильнодействующими обезболивающими и тихого, разрушительного звука маминого дыхания, которое с каждым днем становилось все слабее. Я снова переехала в свою детскую комнату, окруженная старыми плакатами групп, которые давно не слушала, и книгами, которые не открывала десятилетиями.
Захар сдержал свое слово. Он прилетал в Жуляны каждую пятницу вечером, спал на старом, неудобном раскладном диване в гостиной без единой жалобы. Он покупал продукты и готовил еду для моего отца, который буквально таял на глазах рядом со своей женой, позволяя горю вытачивать глубокие впадины на своих щеках.
В один дождливый вторник мама проснулась с неожиданной ясностью ума, которая, по словам медсестер, часто предшествует самому концу. Ее глаза были яркими, впервые за многие недели не затуманенными тяжелыми препаратами.
— Вика, — прошептала она, и ее голос шелестел, как сухая осенняя листва. — Светлана здесь?
Я вздрогнула. Сестра приезжала крайне редко — это были короткие, показательные визиты, во время которых она громко и драматично плакала, при этом постоянно поглядывая на свои дорогие часы.
— Нет, мам. Она… она на работе.
— Я хочу, чтобы ты все исправила, — сказала мама, сжав мою руку с неожиданной силой. — Пообещай мне. Жизнь слишком коротка для этой… для этой войны. Ты победила. Ты нашла свой покой. Поделись им.
— Я обещаю, — солгала я.
Я вовсе не хотела мириться со Светланой. Я хотела держаться от нее как можно дальше. Но с теми, кто умирает, не спорят.
Она ушла из жизни через три часа.
Я позвонила Светлане. Наш разговор длился ровно десять секунд.
— Ее больше нет.
Резкое, судорожное втягивание воздуха на том конце провода. А потом:
— Я займусь некрологом и организацией.
Короткие гудки.
Похороны назначили на пятницу. Утро выдалось серым и плаксивым, мелкая изморось покрыла все вокруг тонкой пеленой грусти. Я стояла перед зеркалом в гостевой комнате родительского дома, разглаживая руками черное платье. Оно было простым, закрытым и элегантным — ничего общего с теми вызывающе дорогими, вульгарными вещами, которые когда-то заставлял меня носить Максим.
Захар неслышно подошел сзади, застегивая пуговицы на своем темно-угольном костюме. Он выглядел как каменная стена. Абсолютно несокрушимым.
— Готова? — тихо спросил он, встретившись со мной взглядом в отражении зеркала.
— Нет.
— Я буду рядом. Каждую минуту. Они больше не смогут сделать тебе больно, Вика. Ты уже давно не тот человек, которым была шесть лет назад.