Она прислала в ответ только одну одинокую точку. А через несколько минут добавила короткое согласие.
В то воскресенье мы сидели друг напротив друга в пустом читальном зале местной библиотеки. Над нами монотонно гудели старые лампы дневного света, которые всегда делают лица людей уставшими и болезненно-серыми. Мать надела свою лучшую светлую блузку, отец снова пришел в том самом парадном пальто. Они выглядели по-настоящему изможденными, но это была обычная человеческая усталость, без их привычного театрального драматизма.
Мать начала говорить первой, опустив взгляд на поцарапанный деревянный стол:
— Мне очень жаль, если…
— Без всяких «если», — резко перебил я ее, изо всех сил стараясь держать свой голос ровным и безэмоциональным. — Просто скажи это ради Лили.
Она тяжело сглотнула слюну, собираясь с мыслями.
— Мне действительно жаль, что я тогда не поставила тарелку для Лили.
Отец глухо откашлялся в кулак:
— Мы сильно напортачили в тот вечер, сын.
— Спасибо, — спокойно сказал я. — Надеюсь, мы больше никогда так не сделаем.
Глаза матери мгновенно наполнились блестящими слезами.
— Просто Максим… он же очень чувствительный мальчик, ты должен это понимать.
— Моя Лиля тоже чрезвычайно чувствительна, — твердо отрезал я. — Ей всего семь лет. Она наша родная дочь. И она точно не ребенок второго сорта в этой семье.
Тяжелая тишина снова растянулась между нами. Где-то далеко, в детском уголке библиотеки, звонко вскрикнул какой-то ребенок. Кто-то рядом медленно и громко перелистывал страницы свежей газеты. Это были обычные звуки реальной, спокойной жизни. Отец неуклюжими движениями достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги.
— Насчет того кредита, — сказал он очень осторожно, подбирая слова. — Мы со всем этим обязательно разберемся.
— Я уже прислал вам прямые контакты хороших юристов и квалифицированных соцработников, — напомнил я ему. — Я вполне могу помочь вам записаться к ним на первый прием.
Мать мгновенно ощетинилась, словно кошка:
— Мы еще не настолько беспомощны.
— Это просто замечательно, — ответил я. — Тогда вам точно не нужны наши деньги для решения ваших проблем.
Она резко отшатнулась от стола, будто я только что безжалостно перерезал тот единственный страховочный трос, на котором она годами удобно висела.
— Ты бываешь таким жестоким.
— Я вовсе не жестокий. Я просто впервые держу свои личные границы, — спокойно ответил я. — Это выглядит как показательная жестокость только потому, что вы десятилетиями привыкли к тому, что я всегда был для вас удобным.
Большие круглые часы на облупившейся стене тикали так же громко и размеренно, как метроном. Наконец мать с шумом выдохнула воздух и тихо согласилась, что они попробуют сходить в тот консультационный центр.
Мы не стали обниматься на прощание. Мы не устраивали никаких громких сцен слезливого примирения. Мы просто по-деловому договорились об удобном для всех времени. Я молча записал это в календарь своего телефона. Отец коротко кивнул головой, будто только что согласился сесть на очень строгую диету. Мать достала из сумки бумажный платочек и бережно промокнула влажные уголки своих глаз.
Когда я наконец вышел из душной библиотеки на морозный воздух, мой телефон снова завибрировал. Это был брат. Я сначала хотел проигнорировать вызов, но все же передумал и поднял трубку. Он начал агрессивно, даже без формального приветствия:
— Мама сейчас сидит и плачет. Ты теперь абсолютно счастлив?
— Я совсем не счастлив, Денис, — устало ответил я. — Но я больше не работаю твоим личным безотказным банкоматом.
— Ты что, думаешь, я не хочу помочь им? Я просто не могу этого сделать! А ты прекрасно можешь. В этом и заключается наша главная разница.
— Нет, — возразил я. — Наша главная разница заключается в том, что я всегда помогаю. А ты — никогда.
Он презрительно фыркнул прямо в трубку, напоминая мне, что мы все одна семья.
— Тогда начни наконец вести себя так, как ведет себя семья.
Он буквально захлебнулся от возмущения и спросил, серьезно ли я собираюсь запретить им всем видеть Лилю.
— Вы все сами это с собой сделали, — тихо сказал я и навсегда нажал отбой.