Она рассказала ей не всё, но достаточно. Она говорила о Назаре, той ночи под ливнем, оставленном ордене, странном письме, угрозе потерять дом и этом медленном, беспощадном отсчете времени до выселения.
И Светлана не ахнула. Она не начала осуждать или читать нотации. Она просто оперлась на прилавок и сказала:
— Ну, это просто какой-то капец.
Это была самая искренняя вещь, которую кто-либо говорил Екатерине за последние несколько недель. Катя рассмеялась. Это был тихий, измученный звук. Но он был настоящим.
— Да, — прошептала она. — Это действительно так.
На следующее утро, отвезя Алису в школу, Екатерина поехала домой более длинным путем.
Её старенький «Рено» тарахтел мимо знакомых пейзажей: ржавой водонапорной башни, заправки с постоянно мигающей неоновой вывеской и старого Дома культуры на краю города, где сейчас обустроили Волонтерский хаб. На перилах висел нарисованный от руки баннер: «Благотворительный завтрак для ветеранов. В эту субботу. Приглашаем всех».
Она едва не проехала мимо. У неё нечего было дать, ничего не осталось даже для себя.
Но потом она вспомнила пошрамованные руки Назара, сжимавшие кружку с чаем. Вспомнила насквозь мокрое полотенце, которое до сих пор лежало сложенным на диване. Вспомнила письмо в своем ящике.
Катя плавно отпустила педаль газа.
Суббота выдалась серой и прохладной. Екатерина проснулась рано и начала печь. Не потому, что должна была — у неё едва хватало муки, — а потому, что это было единственное, что она до сих пор умела делать хорошо. Она завернула свои фирменные медово-овсяные хлеба в чистые полотенца и положила их в старую корзину.
Волонтерский хаб выглядел скромно. Обычные раскладные столы, потертые стулья и стойкий запах дешевого, немного подгоревшего кофе. Несколько ветеранов в обычной гражданской одежде и флисках цвета хаки стояли ближе к заднему ряду. Катя никого здесь не знала, но осталась.
Она положила свой хлеб на стол, налила кому-то кофе и улыбнулась, когда кто-то встретился с ней взглядом. Она почти не говорила. Просто тихо переходила от стола к столу, вытирая крошки и наполняя кружки. Она не ожидала, что её кто-то заметит.
Но кто-то заметил.
Ближе к выходу сидел мужчина лет тридцати. Он был худощавым, с пронзительным взглядом и ровной, чисто военной осанкой. Когда Екатерина потянулась, чтобы забрать его пустую тарелку, он поднял глаза.
— Вы Екатерина Мельник, верно?
Она замерла.
— Да?
Он поднялся, вытирая руки бумажной салфеткой.
— Думаю, вы знаете человека, с которым я служил.
Сердце Кати пропустило удар.
— Назар.
Мужчина кивнул, а затем потянулся во внутренний карман куртки. Он развернул фотографию. На ней было шестеро мужчин в пиксельной форме, сгрудившихся у посеченного осколками пикапа. Один из них, с наполовину перебинтованным лицом, опирался на костыль и широко улыбался. Это был Назар.
— Он прислал это несколько недель назад, — сказал мужчина. — Написал, что встретил кого-то в Киевской области. Сказал, что эта женщина напомнила ему, кем он был раньше.
Екатерина неотрывно смотрела на фото. Назар выглядел совсем иначе — улыбающийся, в окружении своих побратимов.
— Я не знала, что у него кто-то остался, — тихо произнесла она.
Мужчина пожал плечами.
— Назар мало говорит. Особенно после того, как сгорела их машина. Но если уж что-то говорит… Он имеет это в виду.
Он протянул ей фотографию.
— Спасибо, что разглядели его. Мало кто на это способен.
В тот же вечер Катя прикрепила фото над кухонной раковиной. Без рамки. Она там была не нужна. Это фото просто… должно было быть там. Она смотрела на него каждый раз, когда мыла посуду. И что-то внутри неё неуловимо изменилось.
Появилось ощущение, что её тихая жизнь — незаметная, усталая, обычная жизнь — каким-то чудом прикоснулась к чему-то значительно большему.
Прошло три недели. А потом раздался звонок из банка.
Екатерина перепробовала всё. Она просила об отсрочке платежей, обрывала телефоны менеджеров, даже умоляла о реструктуризации долга. Но голос на другом конце провода, хоть и вежливый, оставался непреклонным.
— Если не случится какого-то чуда, госпожа Мельник, мы больше ничем не сможем вам помочь.