Холодный ветер порывисто гулял в верхушках киевских тополей, срывая листья и швыряя их в самый водоворот шумного Крещатика. Улица пульсировала неудержимой жизнью: где-то нетерпеливо сигналили автомобили, стайка студентов взрывалась беззаботным смехом, а на углу возле ЦУМа не утихал многоголосый гомон уличных торговцев.
Для Олега Ивановича, чье имя не сходило со страниц финансовых изданий, а завод по производству солнечных панелей считался гордостью всей страны, этот городской шум казался лишь лишенным смысла фоном. Он стоял на тротуаре, с такой силой сжимая резную дубовую трость, что костяшки на его пальцах побелели от напряжения.
Вдруг сквозь плотную завесу столичного шума прорезался детский голос — необычайно тонкий, но пронзительный и уверенный, словно острое лезвие, разрезающее тугое полотно.
— Что ты только что сказал? — его голос прозвучал хрипло, почти с надрывом, когда он резко обернулся на звук.
На расстоянии нескольких шагов стоял мальчик. На вид ему можно было дать не более десяти лет. Его худенькие плечи прятались в слишком большой, изношенной куртке, которая висела на нем, как на старой вешалке. Потертые джинсы зияли дырами на острых коленях, кроссовки давно потеряли свой первоначальный цвет под слоем грязи, а на бледном лице запеклись следы серой киевской пыли.
Однако вся эта внешняя запущенность мгновенно меркла, стоило лишь взглянуть в его глаза. В них светилось непостижимое тепло и глубокий, почти потусторонний покой — взгляд, которого никогда не увидишь у бездомных детей, привыкших просить милостиню в холодных переходах метро.
— Я сказал, что у меня есть сила помочь вашей дочери, — медленно, выжидая каждую реакцию, повторил мальчик. Он смотрел прямо в глаза взрослому мужчине, даже не моргнув.
Олег почувствовал, как земля на мгновение ушла из-под ног, а воздух в легких превратился в лед. Его девочка, его единственная Соломия, уже три бесконечных года была прикована к постели. Тот страшный вечер на трассе под Борисполем навсегда разделил его жизнь на «до» и «после». Он бросил к ее ногам все свои состояния: лучшие столичные светила медицины, элитные реабилитационные центры во Львове, многочасовые консультации с ведущими профессорами Польши — все было напрасно.
Врачи лишь сочувственно прятали глаза и беспомощно разводили руками. И вот теперь этот уличный мальчишка с босыми ногами в дырявой обуви, со светлым лицом, напоминавшим лик со старинной иконы, осмеливается бросать ему в лицо слова о спасении.
— Ты решил поиздеваться надо мной? — голос Олега задрожал от едва сдерживаемого гнева, смешивавшегося с отчаянием. — Думаешь, это какая-то забавная игра?
— Нет, господин Олег. Здесь нет места для шуток, — абсолютно ровным тоном ответил незнакомец. — Позвольте мне побыть возле нее всего десять минут. Я докажу вам, что каждое мое слово — правда.
Холодный разум бизнесмена вопил о том, что нужно немедленно развернуться и уйти. Логика подсказывала: это лишь очередная, хоть и жестокая, мошенническая схема, попытка сыграть на его самом уязвимом месте ради денег. Но где-то глубоко в груди, там, где три года невыносимо жгла открытая рана от ежедневного созерцания Соломии в инвалидной коляске, вдруг забрезжила крошечная, почти невидимая искра. Отчаянная, слепая надежда.
— Как твое имя? — тяжело сглатывая сухой воздух, спросил мужчина.
— Назар, — мальчик немного поднял подбородок, излучая тихое достоинство.
— Садись в мою машину, Назар. Но запомни одно: если ты решил сыграть со мной злую шутку, я собственноручно вывезу тебя в такие глухие леса под Броварами, где даже дикие волки не осмеливаются бродить.