Мальчик лишь молча кивнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул от этой мрачной угрозы или резкого тона. Он направился к черному внедорожнику и сел на кожаное заднее сиденье с таким непринужденным величием, будто это была не машина миллионера, а его собственная карета. Весь долгий путь до закрытого поместья в Конча-Заспе он не проронил ни слова.
Назар просто смотрел в тонированное окно, но его взгляд был направлен куда-то сквозь пространство, словно он уже видел перед собой девушку, которую должен был спасти. Когда тяжелые кованые ворота распахнулись и внедорожник мягко остановился во дворе роскошного дома, прислуга не смогла скрыть удивленных взглядов. Однако Олегу было все равно. Он быстро шагал по просторному мраморному холлу, где стены украшали оригиналы Екатерины Билокур и фантастические звери Марии Примаченко, ведя своего странного гостя в комнату дочери.
Соломия, как и каждый день, сидела в своем специальном кресле у большого панорамного окна. На ее неподвижных коленях лежала подушка с тонкой ручной вышивкой. Лицо девушки оставалось болезненно бледным, словно фарфор, однако в глазах до сих пор горел живой огонек любопытства к миру.
— Соломия, доченька, — осторожно, стараясь не напугать ее, произнес Олег. — У нас сегодня гость.
Девушка медленно оторвала взгляд от осеннего сада за окном. Увидев маленького мальчика в грязной одежде посреди своей идеально чистой комнаты, она удивленно вскинула тонкие брови.
— Папа, кто это такой?
— Его зовут Назар. Он утверждает, что имеет возможность… — на этих словах голос взрослого мужчины предательски сорвался на хриплый шепот, — помочь тебе.
Не дожидаясь разрешений или представления, Назар тихо подошел ближе и сел на невысокий пуф напротив девушки. Он вглядывался в ее лицо долго, не мигая, в полной тишине. Казалось, его глаза проникали сквозь кожу, сквозь кости, туда, где скрывалась сама суть ее боли. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, но наполненным невероятной силой.
— Проблема не в твоем поломанном теле, Соломия. Проблема в страхе, который пустил в тебе корни. Он поселился глубоко в груди, лежит там тяжелым камнем. Ты до безумия боишься сделать движение, боишься снова почувствовать ту боль, боишься упасть и разбиться. Именно этот животный страх сковывает твои ноги крепче любых стальных оков.
— Что ты такое говоришь? — едва слышно прошептала девушка, а ее глаза широко раскрылись от неожиданности.
— От тебя требуется только одно — твоя вера. Мне не нужны медицинские инструменты, дорогие уколы или мнения профессоров. Просто поверь мне сейчас.
С этими словами мальчик протянул ей свою небольшую руку. Его ладонь была покрыта мелкими шрамами и мозолями, будто он всю жизнь тяжело работал на сухой земле, но от каждого его жеста веяло неодолимой мощью. Соломия замерла. В просторной комнате воцарилась такая звонкая тишина, что единственным звуком осталось ритмичное тиканье старинных настенных часов, безжалостно отмерявших секунды.
Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, ее рука — тонкая и хрупкая, словно веточка плакучей ивы — поднялась в воздух и доверчиво легла в раскрытую ладонь Назара. Мальчик прикрыл веки, крепко удерживая руку девушки. Ее пальцы мелко дрожали от волнения, но он не отпускал, передавая ей свое тепло.
Тишина в комнате стала настолько густой и ощутимой, что, казалось, сам воздух превратился в прозрачную смолу. Олег стоял у двери, боясь даже сделать вдох. Его сердце бухало так сильно, что отдавало болью в висках, пытаясь вырваться из грудной клетки. Где-то в коридоре тихо ахнула горничная, но никто так и не осмелился пересечь порог.
И вдруг Соломия сделала глубокий, судорожный вдох, словно вынырнула из-под воды. Ее бледные пальцы на ногах шевельнулись. Это напоминало едва уловимое дрожание осеннего листка от легчайшего дуновения ветра. Через мгновение мышцы голеней ощутимо напряглись. Казалось, будто кто-то могущественный и невидимый осторожно, узел за узлом, расплетал те незримые путы, которые годами держали ее тело в заложниках.
Олег изо всех сил прижал ладонь ко рту, чтобы не закричать на весь дом. Его девочка, его хрупкая Соломия, невероятно медленно, преодолевая колоссальное напряжение, начала подниматься из своей коляски. Ее худые ноги нещадно дрожали, колени ежесекундно грозили подогнуться, но она не падала. Она стояла. Впервые за три долгих, черных года она держалась на собственных ногах.
— Я… я могу стоять, — выдохнула она со слезами на глазах. Горячие капли непрестанно катились по ее щекам, оставляя на бледной коже влажные, блестящие дорожки.