Анна, как раз вязавшая что-то из яркой пряжи, коротко кивнула.
— Частично. Наблюдения, мысли, цифры. Я записываю погоду, циклы роста трав, миграции зверей с тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.
— Можно взглянуть? — попросила Елена.
Спицы на мгновение замерли. Затем Анна кивнула на полку:
— Зеленые — это наука. Коричневые — личное. Бери зеленые.
Елена развернула одну из зеленых тетрадей и затаила дыхание. Страницы были исписаны мелким, каллиграфическим почерком. Текст перемежался с невероятно точными рисунками растений, сложными графиками температур и осадков. Это были не просто сухие данные — записи читались как научная поэзия.
— Это невероятно, — искренне восхитилась Елена, листая страницы. — Тебе бы это издать, Анна.
Женщина лишь презрительно фыркнула.
— Годами печатала. Журналы, статьи, сборники. А потом просто бросила.
— Но почему?
— Надоели интриги, бессмысленные рецензии, вечная борьба за гранты и деньги. Наука должна быть о чистой правде, а не о том, чье имя стоит первым в списке авторов, — резко отрубила Анна, и спицы снова ритмично защелкали. — Здесь я сама себе хозяйка. Мои записи чисты от всей этой грязи.
Елена остановила взгляд на рисунке полевого цветка. Каждая жилка на лепестке была выведена с такой любовью и точностью, что цветок казался живым.
— Это так красиво. Я даже не знала, что ученые умеют так рисовать.
— Когда-то все настоящие ученые были художниками, — вздохнула Анна. — Леонардо да Винчи, Чарльз Дарвин — они умели видеть мир и творить. А потом нас искусственно разорвали на куски, разделили науку и искусство высокой стеной. Но на самом деле это просто разные взгляды на один и тот же мир.
Елена осторожно закрыла тетрадь и вернула ее на полку. Ее взгляд снова скользнул к синей двери в конце коридора. За эти десять дней она помогала убирать каждый угол дома, но та комната оставалась запретной территорией. Табличка «Не входить» действовала как магнит. Любопытство жгло изнутри.
— Анна, — начала она, тщательно подбирая слова, — я знаю, это совсем не мое дело, но та комната… Комната Марийки. Марийка — это твоя…
Атмосфера в доме изменилась за долю секунды. Анна резко бросила спицы на стол, ее лицо побледнело и превратилось в непроницаемую маску.
— Ты права, — тихо, но с металлической угрозой в голосе процедила она. — Это абсолютно не твое дело.
Она резко встала, оттолкнув стул.
— Я ложусь рано. Проверь печь перед сном.
Дверь ее спальни хлопнула с таким глухим, тяжелым звуком, что Елена еще долго сидела в тишине, глотая горькое чувство вины.
На следующее утро воздух в доме можно было резать ножом. Напряжение висело в каждом движении. Анна вела себя вежливо, но максимально отстраненно, полностью сосредоточившись на подготовке к приезду гостя. Елена нянчила Соломию и старалась не путаться под ногами. Ближе к обеду с улицы послышалось мощное гудение. Девушка прильнула к замерзшему окну и увидела старый, массивный снегоход «Буран». Он тащил за собой сани, доверху груженные мешками. За рулем сидел мужчина в толстой куртке. Когда он снял очки, Елена увидела морщинки от частого смеха возле глаз и спокойное, открытое лицо.
— Так ты и есть та гостья, о которой Анна по телефону говорила, — тепло улыбнулся он, отряхивая снег с рукавиц на крыльце. — Я Николай. Учительствую в школе в Славутиче, когда не развожу продукты местным лесным отшельникам.
— Кого это ты отшельником называешь, а? — буркнула Анна из-за спины Елены, но в ее голосе не было вчерашней злости. — Кофе привез?
— Два кило, темной обжарки, как заказывали, — ответил Николай, доставая из рюкзака сверток, а вслед за ним — маленького плюшевого зайца. Он протянул игрушку Елене: — Это для малой. Моя жена настояла, чтобы я передал.
Соломия, сидевшая в самодельной переносной сумке на груди матери, мгновенно потянулась ручонками к зайцу.
— У твоей жены прекрасный вкус. Огромное спасибо, — растроганно сказала Елена.
Пока они втроем разгружали сани, Елена заметила, как слаженно работают Анна с Николаем. Они понимали друг друга с полуслова, обмениваясь короткими фразами, как давние, проверенные временем друзья. Позже, когда они сидели за столом и пили кофе, который Анна с гордостью назвала «почти приличным», Николай рассказал о последствиях метели. Вьюга наделала беды: в Славутиче до сих пор перебои со светом, дороги расчищены лишь частично, а школа временно закрыта.
— Кстати, в центре города до сих пор работает приют для тех, кто остался без тепла, — как бы невзначай добавил он, но его взгляд был прикован к Елене. — Там есть помощь для таких девушек, как ты. Временная, конечно, но надежная.
Намек был более чем прозрачным: теперь, когда дороги открыты, Елене с Соломией было куда идти. Но прежде чем девушка успела открыть рот, Анна с грохотом поставила свою кружку на стол.
— Девка с малой остаются здесь, пока сами не решат, что делать дальше. Ей не надо никаких казенных приютов и чужих носов в ее личные дела! — отрезала она тоном, закрывающим любую дискуссию.
Николай удивленно поднял бровь, пряча улыбку в усах.
— Щедро с твоей стороны, Анна.
— Практично, — сухо поправила она. — Место в доме есть. Она помогает по хозяйству. С малой хлопот никаких нет.
Елену накрыла теплая волна облегчения, но сразу же накатил страх: не злоупотребляет ли она гостеприимством этой женщины? Перед отъездом Николай нашел момент, чтобы отвести девушку в сторону, пока Анна возилась у печи.
— Анна редко кого впускает в свою жизнь, — тихо произнес он, внимательно глядя на Елену. — Если ты с ребенком сейчас здесь, значит, она в тебе что-то разглядела. — Он едва улыбнулся. — Она добрая женщина, хоть и чертовски колючая. Жизнь ее изрядно потрепала, но сердце у нее живое и большое.
Его взгляд на мгновение скользнул в коридор, к синей двери, и быстро вернулся назад.
— Будь терпеливой, дитя. Там очень старые раны.
Николай уехал, пообещав наведаться через две недели. Жизнь в доме вернулась к привычному ритму, но с незаметными, тонкими переменами. Анна начала целенаправленно обучать Елену лесной науке: как ориентироваться, как распознавать следы, как находить съедобные корешки под снегом.
— Знания — это единственное, чего у тебя никто и никогда не отнимет, — поучала она, склонившись над раскрытым травником. — Деньги, дом, другие люди — всё это тленно, всё может исчезнуть за день. А то, что у тебя вот здесь, в голове — твое навсегда.