Горячая вода смыла грязь и ледяной ужас этого дня. Когда Елена вернулась, одетая в большой свитер, на столе уже дымился наваристый борщ с ярко-красной свеклой и лежал ломоть свежего черного хлеба. Анна сидела в кресле и тихо напевала Соломии колыбельную.
Поедая лучший борщ в своей жизни, Елена разглядывала стены. На пожелтевших фотографиях молодая Анна позировала с рюкзаком в Карпатах или у реки с какими-то приборами. Всегда сосредоточенная, всегда одна. А затем взгляд девушки замер. В полумраке коридора виднелась маленькая дверь, выкрашенная в насыщенный синий цвет. На ней кривым почерком была прибита табличка: «Комната Марийки. Не входить».
— Кто такая Марийка? — слова вырвались быстрее, чем Елена успела подумать.
Руки Анны замерли в воздухе. Воздух в комнате словно мгновенно остыл.
— Не твоя забота, — отрубила она тоном, не терпящим никаких возражений. — Ты будешь спать там, на диване. Я за той дверью. Сплю чутко, зови, если что.
Смена настроения была такой разительной, что Елена лишь молча кивнула, чувствуя себя виноватой. В ту ночь, засыпая под завывание метели, она думала о том, что их мир сегодня был разрушен, но здесь, среди леса и чужих тайн, они наконец-то были в безопасности.
Вьюга не утихала, и дни плавно перетекли в неделю, надежно заточив их в лесной избушке. То, что начиналось как отчаянное, временное убежище, постепенно превращалось в новую реальность. Утро принесло Елене четкое понимание: жизнь под крышей Анны подчинялась строгим, неписаным правилам.
— Я тут не пансион держу, — безапелляционно заявила Анна уже на второе утро, решительно протягивая Елене тугой веник из березовых веток. — Все работают.
Но несмотря на внешнюю грубость, женщина оказалась на редкость терпеливой учительницей. Она показала, как правильно поддерживать огонь в печи, раскрывая тонкости, от которых зависело их тепло.
— Сосна вспыхивает быстро, дает высокое пламя, поэтому она хороша для растопки. А вот береза горит медленно, дает ровное, глубокое тепло. Их надо уметь чередовать, — поучала она, и в ее голосе звучали нотки человека, передающего важнейший секрет выживания.
Когда Елена не качала Соломию, она бралась за работу по дому. Вскоре девушка поняла, что хаотичные, на первый взгляд, коллекции Анны имели четкую цель. Камни на столе были тщательно отобранными образцами из украинских лесов и гор, пучки трав под потолком обладали лечебными свойствами, а аккуратные косточки принадлежали местным зверям, чьи повадки Анна скрупулезно исследовала.
— Ты ученая? — спросила Елена на третий день, когда они вместе чистили принесенную из холодного погреба картошку.
— Была когда-то, — спокойно ответила Анна, ловко срезая тонкую кожуру. — Смотря у кого именно спрашивать. Двадцать лет преподавала экологию в Киевском университете. А потом ушла, чтобы работать исключительно на себя.
— А какие исследования ты ведешь? — заинтересовалась девушка.
— Исследую, как природа меняется. Циклы растений, повадки животных. Записываю это уже три десятка лет, — Анна кивнула на массивный стол, заваленный бумагами. — То, что когда-то в природе длилось целые века, теперь происходит за какие-то годы. Тогда меня никто не хотел слушать. А теперь слушают, да уже, наверное, поздно. — Она протянула Елене еще одну картофелину. — Режь тоньше, слышишь? Так она лучше сушится.
На четвертый день тишину разрезал резкий, похожий на гудок сирены, звук. Это звонил старый дисковый телефон с длинной антенной. Анна подняла трубку и отвечала короткими, отрывистыми фразами:
— Да. Нет. Мы в порядке, Николай. Не едь пока, дорогу замело.
Положив трубку на тяжелый аппарат, она пояснила:
— Это Николай. Он иногда привозит мне продукты. Добрый человек. Один из немногих людей, кого я вообще терплю.
В тот же вечер Елена попыталась дозвониться до своей подруги Софии. Связь постоянно рвалась, слова тонули в статическом треске, но главное она услышала: родители распустили по селу ядовитые сплетни, будто бы отдали дочь в какой-то далекий интернат. Это был их жестокий способ стереть ее из истории села и сохранить свое «чистое» имя.
На пятый вечер у Соломии внезапно поднялся жар. Елена заметалась по дому в слепой панике, не зная, за что хвататься, но Анна оставалась непоколебимо спокойной.
— У малых такое бывает. Так организм бьется с болезнью. Не критично, — уверенно сказала она, заваривая густой отвар и готовя теплую ванну с душистой мятой. — Это открывает дыхание, снимает спазм.
К утру жар полностью спал. Елена с безграничной благодарностью и удивлением взглянула на хозяйку.
— Природные лекарства действуют, если знать, как именно их готовить, — лишь пожала плечами Анна. — Люди жили без аптек тысячи лет, и ничего.
Со временем Елена начала замечать странные, но завораживающие привычки женщины. Анна часто разговаривала с травами, когда поливала их на подоконниках, называя каждую исключительно на латыни. Она давала имена диким животным, шнырявшим за окном: рыжую лису, приходившую к крыльцу, звала Платоном, а большую черную ворону — Сократом. Ее слова часто напоминали философские загадки. Когда Елена однажды призналась, что чувствует себя загнанной в ловушку собственной судьбы, Анна оторвалась от толстой тетради и произнесла:
— Свобода — это не отсутствие оков, Елена. Это сила через них перешагнуть.
Иногда среди ночи Елена сквозь сон слышала, как Анна тихо ходит по дому, бормоча что-то себе под нос, а может, обращаясь к кому-то невидимому. Однажды ночью девушка проснулась от скрипа половиц и увидела женщину у окна. Было три часа. Анна неотрывно всматривалась в ночное небо, где играло северное сияние — чрезвычайно редкий гость в этих краях. Зеленые и фиолетовые волны медленно перетекали над верхушками сосен.
— Свет шепчет древним, — произнесла она гипнотическим, мягким голосом, не оборачиваясь к Елене. — Рассказывает им сказки о звездах. Мы просто разучились слушать.
Несмотря на все эти чудачества, Елена чувствовала рядом с ней удивительное спокойствие. Анна была колючей, порой резкой, но необычайно сообразительной и по-своему глубоко доброй женщиной. А Соломия в этом тепле просто расцветала. Вдали от постоянного страха, пряток и гнета родительского осуждения Елена наконец смогла выдохнуть и стать свободной мамой. Девочка заметно округлилась, стала живее и, как метко подметила Анна, начала «улыбаться по-настоящему».
— Это не газики, — безапелляционно настаивала женщина, когда Елена попыталась пошутить. — Она тебя узнает. Своего человека видит.
На десятый день вьюга наконец сдалась. Яркое солнце пробилось сквозь замерзшие стекла, заливая комнату ослепительным светом. Пыль золотыми пчелками танцевала в лучах, а снежные сугробы на улице сияли, словно рассыпанный хрусталь.
— Николай сможет добраться уже завтра, — объявила Анна, покрутив ручку старого транзисторного радио, хрипевшего сквозь помехи. — Привезет продукты и последние новости.
В воздухе мгновенно повис немой вопрос: что теперь делать Елене? Буря, загнавшая ее сюда, миновала, но возвращаться ей было некуда.
В тот же вечер, когда Соломия сладко уснула в своей колыбели, которую Анна заботливо усовершенствовала сосновыми бортиками, Елена осмелилась спросить о тетрадях. Толстые, переплетенные в изношенную кожу, они занимали целую полку, пестря датами за несколько десятилетий.
— Это твои исследования? — осторожно поинтересовалась девушка.