Другое послание поразило ее еще больше, попав в самое сердце: «Я полностью, окончательно разуверился в людях, пока случайно не увидел то видео с парковки. Спасибо, что напомнили мне и моей семье: настоящее, действенное добро все еще существует в этом мире».
Она перечитывала эти простые, но полные смысла слова каждый вечер перед сном. Однажды ясным утром ее мама тихо зашла в палату. На ее глазах блестели слезы, но на лице сияла очень теплая, гордая улыбка.
— Там кое-кто пришел к тебе… просят передать тебе кое-что важное, — загадочно произнесла Мария.
Елена тяжело вздохнула, осторожно потирая пальцами виски, которые ныли от переутомления:
— Только не говори, что это снова журналисты прорвали оборону?
— Нет, дочка, вовсе нет, — успокаивающе ответила мама и протянула ей небольшую, изысканную бархатную коробочку глубокого синего цвета.
Елена осторожно открыла крышку. Внутри, на мягкой подушечке, лежал изящный, искусно сделанный серебряный кулон. Он состоял из государственного тризуба и детализированной эмблемы Десантно-штурмовых войск. А под этим украшением была аккуратно сложена небольшая записка: «Ты не просто наш живой щит. Ты — наше сердце. От всех нас, кто носит маруновые береты. 2-й десантно-штурмовой батальон».
Слезы снова, уже в который раз за эти дни, наполнили глаза Елены. Она крепко сжала холодный серебряный кулон в ладони, чувствуя, как сладко и больно сжимается что-то в ее груди. Именно в тот определяющий момент она осознала кое-что чрезвычайно важное, фундаментальное. Эта громкая история уже давно была не о ней одной. На самом деле, она никогда и не была только о ее личном поступке. Она была обо всех тех невидимых людях, которые когда-либо находили в себе внутренние силы подняться и действовать, когда по всем правилам логики должны были бы сидеть тихо и не вмешиваться.
О тех обычных гражданах, кто вмешивался в несправедливость — без оружия, без брони, без специальной тактической подготовки — просто потому, что так было правильно с точки зрения человечности. Она выжила, пройдя по самому краю бездны. Но более того, она сама того не желая, стала живым, дышащим символом для миллионов.
Через четыре долгих дня после официальной выписки из больницы Елена наконец вернулась в свою съемную квартиру. Она находилась в уютном, зеленом районе киевской Русановки, где пятиэтажка пряталась в густой тени старых, раскидистых каштанов. Здесь самым громким звуком утром был не вой сирен, а привычный грохот коммунального мусоровоза или веселый лай соседских собак во дворе.
Она все еще проходила тяжелый этап выздоровления и двигалась по комнатам очень медленно, словно хрустальная. Свежие швы неприятно, жгуче тянули кожу при малейшем неосторожном движении, а ее дыхание оставалось поверхностным, чтобы не тревожить сломанные ребра. Но этот тихий, домашний покой в родных стенах был для нее лучшим, самым эффективным лекарством.
Она сознательно мало кому рассказывала о том, что именно сегодня возвращается домой — о точном времени знали только самые близкие друзья, семья и руководство ее родной подстанции скорой помощи. Администрация больницы настойчиво предлагала организовать для нее почетное сопровождение патрульной полиции, но она вежливо, однако твердо отказалась. Елена хотела просто вернуться домой как обычный человек, а не чувствовать себя какой-то чрезвычайно важной персоной под охраной спецназа.
В ту первую ночь в собственной постели она почти не спала. И причина была вовсе не в физической боли, хотя она, конечно, никуда не исчезла, а в том невероятном, психологическом грузе всего, что с ней произошло за последние недели. Каждый раз, когда она пыталась расслабиться и закрывала глаза, к ней возвращались яркие, неконтролируемые флешбеки. Жестокое нападение. Уличный хаос. Ее собственный, полный отчаяния крик. И бледное, угасающее лицо Максима под светом фонаря.
Она не слышала никаких новостей от сержанта Иванчука с момента их последнего короткого разговора в больничной палате. Он тоже проходил свою сложную, болезненную реабилитацию в другом отделении. Знакомые медсестры говорили ей перед выпиской, что он быстро идет на поправку — его тренированный военный организм оказался на удивление крепким. Елена постоянно, ежесекундно надеялась, что с ним все в порядке. Между ними в той белой больничной палате зародилось что-то глубокое и особенное — невидимая, прочная связь, выкованная в общем огне трагедии, которую она не могла просто объяснить обычными словами. Она была тихой. Чрезвычайно глубокой. И абсолютно настоящей.
В 6:02 следующего прохладного утра во входную дверь ее квартиры неожиданно постучали. Елена как раз была на кухне, осторожно, стараясь не делать резких движений, наливала себе чашку горячего травяного чая. Ее мама, которая временно переехала к ней, чтобы помогать с бытом, направилась в коридор открывать. То, что женщина увидела через открытую дверь, заставило ее прижать руки к груди и громко, пораженно ахнуть.