Между ними повисла долгая, но очень комфортная пауза. Затем он немного повернулся к ней и нерешительно, будто опасаясь отказа, спросил:
— Будешь не против, если я как-нибудь заеду снова? Просто так.
Елена подняла на него глаза и искренне, тепло улыбнулась сквозь остатки слез.
— Я бы этого очень хотела, Максим.
Когда солнце поднялось выше, согревая улицы, а последний военный автомобиль исчез за дальним поворотом, Елена еще долго сидела на скамейке. Она посмотрела на аккуратно сложенный флаг на своих коленях и на тяжелую монету в ладони. Это все казалось ей каким-то невероятным, светлым сном. Но прохлада металла и текстура ткани доказывали — это была ее новая реальность.
Она не просто вернулась из больницы домой. Она вернулась к чему-то гораздо большему и важному — к абсолютному уважению, добытому не высокими званиями или униформой, а настоящей, жертвенной смелостью. Той самой первобытной смелостью, которая заставляет человека действовать, когда все остальные вокруг лишь парализованно наблюдают. Той, которая готова проливать собственную кровь за абсолютно незнакомого человека и не отступать ни на шаг. Жизнь молодого фельдшера Елены Коваль уже никогда, ни при каких обстоятельствах не будет такой, как раньше. Как и жизнь тех суровых мужчин, которые отдали ей воинскую честь тем рассветом.
Дни постепенно, один за другим превратились в недели. История героического поступка Елены разлетелась далеко за пределы ее тихого спального района. Новостные порталы снова подхватили ее после того, как видео утреннего военного салюта, снятое кем-то из соседей с балкона, молниеносно завирусилось в сети. Громкие заголовки кричали со всех экранов: «Фельдшер рискнула собственной жизнью ради военного и получила невероятный салют от его побратимов».
Но Елене, как и прежде, была абсолютно неинтересна эта медийная шумиха. Она последовательно игнорировала большинство запросов на интервью от телеканалов и ни разу так и не открыла электронные письма от амбициозных продюсеров, просивших продать им права на экранизацию ее невероятной истории. Она делала это вовсе не ради общественного признания. Просто тогда, той темной ночью, кому-то была критически нужна помощь. Это была ее профессиональная работа. Это была ее человеческая сущность.
Тем временем процесс ее физического восстановления оказался гораздо более тяжелым, длительным и болезненным, чем она могла ожидать, лежа в реанимации. Мышечные ткани спины и плеча были очень сильно повреждены. Треснувшие ребра до сих пор ныли при малейшем, даже очень осторожном движении или глубоком вдохе.
Одна рука — та самая, которой она отчаянно пыталась защититься от блестящего лезвия, — почти не слушалась, мелкая моторика была серьезно нарушена. Дважды в неделю Елена, сцепив зубы, проходила изнурительные, невероятно болезненные сеансы реабилитации. Она заново училась элементарным вещам: крепко сжимать предметы, поднимать минимальный вес и возвращать утраченную силу поврежденным мышцам.
Врачи откровенно предупреждали, что на полное, стопроцентное восстановление может уйти целый год, а то и больше времени. В некоторые дни боль становилась просто невыносимой, доводя до отчаяния. И это касалось не только физического аспекта, но и ментального. Худшим для девушки была даже не сама ноющая боль в теле, а те постоянные, изнурительные «повторы» в ее голове. Снова и снова. Тот холодный момент осознания, когда она поняла, что действительно может умереть на том асфальте. Абсолютная, животная беспомощность под градом ударов.
Страх того, что если бы она заколебалась хоть на одну-единственную секунду дольше, сержант Иванчук мог бы просто не выжить. Эти тяжелые мысли преследовали ее темными ночами. Но она не была одинока в этой изнурительной борьбе. Максим сдержал свое слово, данное на скамейке. Он приезжал к ней каждую неделю, несмотря на собственное состояние. Сначала во время встреч он просто делился позитивными новостями о своем лечении; его поврежденная нога становилась крепче с каждым днем, а внутренние травмы заживали гораздо быстрее, чем прогнозировали самые оптимистичные врачи.
Но очень быстро их встречи переросли в нечто гораздо большее, чем просто визиты вежливости между двумя пациентами. Они могли часами напролет сидеть на старой скамейке у подъезда или пить горячий кофе на ее тесном балконе, наблюдая за местными детьми, беззаботно катавшимися на самокатах внизу. Они говорили буквально обо всем на свете: от наивных детских мечтаний до любимой музыки и книг. Он доверял ей тяжелые истории из своих ротаций на восток. Она, в свою очередь, делилась самыми курьезными и порой абсурдными вызовами из своей практики на скорой помощи.
Между ними стремительно росло нечто невыразимое. Та самая связь, выкованная не только в общей кровавой травме, но и в общей несокрушимости духа. Максим помогал ей шаг за шагом снова поверить в собственные силы.
Однажды, после особенно тяжелого, длительного и болезненного сеанса физиотерапии, Елена вернулась домой абсолютно разбитой. У нее не было сил даже снять обувь. Она расплакалась на кухне, потому что не могла самостоятельно открутить обычную пластиковую крышку на бутылке с водой. Ее поврежденная рука неконтролируемо, мелко дрожала, свежие швы страшно болели, а остатки любого терпения окончательно испарились. Максим, знавший расписание ее процедур, уже ждал ее у подъезда с двумя большими, шуршащими пакетами.
— Что это у тебя? — несколько раздраженно, вытирая слезы, спросила она, когда он зашел в квартиру.
Он широко и очень хитро улыбнулся, ставя пакеты на стол:
— Сегодня, моя дорогая, мы будем безжалостно уничтожать твоего злейшего врага.
С этими словами он достал из пакетов несколько больших ярких коробок с конструктором Lego.
— Что за детские глупости? Максим, мне не до игр, — она рассмеялась, несмотря на острую боль и всепоглощающую усталость.
— Мелкая моторика, Леночка, — абсолютно серьезно, тоном инструктора ответил он. — Утверждено лучшими военными реабилитологами страны. Садись на ковер.