Он хлопнул дверью так, что вздрогнули стекла. Где-то в глубине подъезда с надрывным стоном заскрипел старый лифт. Валя осталась в абсолютной, звонкой тишине, чувствуя, как её медленно затягивает в липкий, густой туман. Весь её мир, выстроенный на любви и терпении, перевернулся вверх дном.
Она сидела на полу кухни, бессильно прислонившись спиной к белой стенке холодильника. Глаза были прикованы к вишневому пирогу, который продолжал соблазнительно дымиться на столе, наполняя комнату ароматом, который теперь казался ей запахом предательства.
Как это возможно? Сын? Разум отказывался складывать этот пазл. Она же годами лелеяла мечту о ребенке. Сколько порогов больниц было обито, сколько горьких таблеток проглочено под бдительным присмотром суровых врачей? Она помнила каждый визит в кабинет УЗИ, этот холодный гель на животе и монотонное гудение аппарата, которое никогда не приносило заветной вести. Это она должна была подарить Василию наследника, еще тогда, когда они были молодыми, когда гуляли по ночному Киеву и верили, что всё впереди. Но судьба лишь насмешливо смеялась ей в лицо.
Сколько было тех бессонных ночей, когда слезы впитывались в подушку, а надежды таяли, как последний мартовский снег на Подоле? От отчаяния Валя даже решилась на отчаянный шаг — поехала к знахарке в глухое село под Черниговом. Она помнила ту поездку: влажный запах леса, старую хату и свой стыд. Отдала за «лечение» немалую цену: три килограмма свежей свинины с базара и золотые серьги — единственную память, оставшуюся от бабушки. Старая бабка долго водила жилистыми руками над её головой, что-то шептала, а потом сухо буркнула:
— Готово. Иди себе.
— Когда же я забеременею? — несмело спросила Валя, затаив дыхание на пороге хаты.
— А откуда мне знать? — отмахнулась старуха, даже не взглянув на неё. — Как природа захочет, так и будет. Но слушай сюда, деточка: попробуй с другим мужиком. Бывает, что именно в том вся беда кроется, а не в тебе.
Валя тогда вспыхнула от стыда, будто её ударили по щеке. Изменить Василию? Она даже в самых смелых мыслях не могла допустить такого святотатства. Когда на неё заглядывались другие мужчины — будь то молодой сосед с третьего этажа или приветливый продавец на рынке, — она всегда опускала глаза и чувствовала себя виноватой перед мужем только за то, что кто-то другой заметил её красоту. Нет, измена — это была не её история. Она любила его преданно, хотя с годами и сама начала забывать, за что именно.
Теперь же, распластавшись на холодном линолеуме, Валя не заметила, как из её груди вырвался вой. Сначала он был тихим, похожим на скуление раненого зверя, но с каждой секундой набирал силу, становясь громче. Слезы текли бесконечной рекой, заливая лицо. Она запрокинула голову назад, упираясь затылком в твердую поверхность, надеясь, что так можно остановить этот поток.
«Кто-то плаче… наверное, от большого горя», — мелькнула в голове странная, отстраненная мысль. И только через мгновение она осознала: этот отчаянный голос, разрывавший вечернюю тишину квартиры, принадлежал ей самой.
Валя поднялась, судорожно держась за край стола. Ноги не слушались. Она вслепую дошла до ванной комнаты, но силы снова покинули её. Упав на холодный кафель, она дотянулась до крана и включила воду на полную мощность. Пусть этот шум заглушит её рыдания. Пусть вода смоет этот день. За что? Почему именно сейчас, когда она так старалась? Как он посмел назвать её «никчемной»?
Вода из крана гудела, напоминая звук старого трактора на сельском поле, а Валя сидела на полу, пытаясь ухватить хоть одну мысль, которая бы не рассыпалась в прах. Вопросы крутились в голове, словно разъяренные пчелы в улье. Как Василий мог вести двойную жизнь? Откуда взялся этот сын? Неужели все эти годы, пока она вываривала его рубашки и ждала с работы, у него была другая реальность?
Неужели она действительно заслужила быть выброшенной, как старое, протертое до дыр кухонное полотенце? Валя ущипнула себя за руку — раз, второй, третий. Кожа пекла, боль была острой и настоящей. Это не был ночной кошмар. Это была её новая жизнь.
— Глупая я… какая же я глупая, — прошептала она, вытирая ладонями мокрое лицо.
Опираясь на умывальник, она медленно поднялась и вернулась на кухню. Пирог всё еще стоял там. Он пах вишнями, домом, покоем — всем тем, чего у неё больше не было. Аппетит исчез, зато появилась какая-то странная, тупая пустота. Валя отрезала кусок, заварила себе крепкий чай в старой эмалированной кружке — той самой, с которой папа когда-то ходил в походы.
Она ела медленно, механически пережевывая тесто, будто пыталась этим пирогом залатать дыру в груди.
Как же так? Неужели я дала ему повод? Разве я не была идеальной женой? Разве я не посвятила ему каждую минуту своего существования?