Гиперчувствительной. Это слово ударило иначе, чем все предыдущие. Теперь шло уже не о жилом пространстве. Речь шла о моей дееспособности. О переписывании реальности. Если я «слишком чувствительная», значит, я могу быть «растерянной». А если я растерянна — заставить меня подписать бумажки становится гораздо проще.
К концу дня они мысленно сделали перепланировку половины дома. Богдан даже предложил снести часть стены в гостиной, чтобы «расширить пространство». Я сразу представила, как строительная пыль оседает на обрамленные в рамку награды моего покойного мужа.
— Нет, — резко сказала я.
Они оба замерли.
— Что? — переспросила Тася.
— Никакие стены здесь сноситься не будут.
Она бросила на Богдана многозначительный взгляд. Тот самый взгляд, которым обмениваются супруги, считая кого‑то неадекватным. С второго этажа с топотом спустились дети, споря, в какой комнате лучше свет.
— Папа! — крикнула Лиля. — Мама сказала, что эта комната будет моей!
Будет. Не «может быть». Не «мы еще подумаем».
Я почувствовала, как внутри меня что‑то осело еще глубже. Не паника. Не злость. Стратегия.
После того как они наконец уехали (а Богдан на прощание еще раз напомнил «подумать о формальностях в ближайшее время»), я поднялась наверх. Покрывала на кроватях были аккуратно собраны. Мой любимый плед валялся наполовину на полу. Одни дверцы шкафа остались приоткрыты. Это было едва заметно, но это была настоящая оккупация.
Того вечера я сделала то, чего не делала уже много лет. Я достала блокнот.
Я записала дату, время их приезда. Записала про рулетку, про фотографии лестницы, про комментарий о моем возрасте и «чувствительности». Записала упоминания о бумагах и обещания, которые они давали детям насчет моих комнат. Я задокументировала все.
Потом я открыла свой кабинет, вытащила металлическую шкатулку и проверила ее содержимое. Документы на право собственности. Страховки. Банковские выписки. Копии всех важных бумаг. Всё было на месте. Пока что.
Я закрыла шкатулку и снова заперла ее, но на этот раз положила ключ в другой карман. Потому что если моя дочь думала, что может постепенно размыть границы моей собственности — мягко, вежливо, под маской семейной заботы — она сильно недооценила шестидесятешествилетнюю женщину, пережившую бурные девяностые, финансовый кризис, потери и десятилетия ухода за тяжело больным мужем.
Возможно, я двигаюсь не так быстро, как раньше. Но теперь я собиралась действовать очень осторожно. А осторожность может быть значительно опаснее скорости.
Три дня спустя появилась риелторша. Она приехала на бежевом седане, который выглядел слишком вылизанным для простого совпадения обстоятельств. Я как раз подрезала кусты самшита у веранды, когда она уверенно шагнула по дорожке. Под мышкой она держала кожаную папку, а ее улыбка была настолько отполирована, что, казалось, отражает солнечный блик.
— Мария Павловна? — спросила она сладким голосом.
— Да.
— Я Светлана. Работаю с вашей дочерью и зятем. Они упоминали, что вы рассматриваете разные варианты по этой недвижимости.
Варианты. Снова это скользкое, размытое, опасное слово. Я медленно выпрямилась, стряхивая землю с садовых перчаток.
— Я ничего не рассматриваю, — сказала я ровно.
Ее улыбка на мгновение дрогнула, но не исчезла. Профессионалов учат работать с возражениями.
— Конечно‑конечно, — защебетала она. — Я просто подумала, что было бы полезно сделать предварительную оценку стоимости. Рынок сейчас очень благоприятный. А семейные переоформления — это вообще обычная практика в нашем агентстве.
Семейные переоформления. Словно речь шла о передаче тарелки с пирогом через стол.
— Я вас не приглашала, — ответила я.
Она перенесла вес с ноги на ногу.
— Тася сказала, что вы открыты к диалогу.