Вот оно. Даже без намека на деликатность. Я выдержала ее взгляд достаточно долго, чтобы ей стало неуютно. А потом спокойно произнесла:
— Моя дочь может говорить только за себя. Не за меня.
На мгновение воздух между нами стал густым. Она замешкалась, затем вежливо кивнула.
— Если вы передумаете, моя визитка в папке, — она протянула ее мне.
Я не взяла. После того как она ушла, я зашла в дом и заперла дверь. Мои руки не дрожали. Это меня даже удивило. Я ожидала гнева. Вместо этого я почувствовала нечто гораздо холоднее. Понимание. Тася не спрашивала, можно ли ей привлекать риелтора. Она просто решила это за меня.
Тем же вечером дочь позвонила.
— Светлана заходила? — спросила она как между прочим.
— Заходила.
— И?..
— И я сказала ей, что не продаю и не переоформляю дом.
На линии воцарилась тяжелая тишина.
— Мама, — начала она, и голос ее напрягся. — Почему ты такая упрямая? Почему все осложняешь?
Я чуть не рассмеялась. Осложняю? С каких пор желание остаться в собственном доме стало называться «упертостью»?
— Я ничего не осложняю, — ответила я спокойно. — Я просто очень четко выражаю свою позицию.
— Тебе не нужно столько пространства! — надавила она. — Это непрактично.
— Я прекрасно со всем справляюсь.
— Я не про это…
Но она имела в виду именно это. Есть такой специфический тон, который дети начинают использовать, когда решают, что их родители сдают позиции. Он едва уловим. Мягкий. Почти сочувственный. И если не быть осторожной, он может просочиться в твои собственные мысли, заставив поверить в свою немощь. Я категорически отказывалась это допустить.
— Тася, — сказала я. — Этот дом — не совместный проект нашей семьи, который вы можете оптимизировать по своему усмотрению.
Она резко выдохнула в трубку:
— Ты делаешь этот процесс болезненным для нас всех.
Нет. Я делала его видимым.
После того как мы положили трубку, я вышла в коридор и посмотрела на стены другими глазами. Я представила, как чужие люди ходят по этим комнатам. Представила, как Богдан торгуется за цену. Представила, как я подписываю бумаги в тихом кабинете нотариуса, пока мне гладят руку и говорят, что «так будет лучше для всех». А потом я представила нечто иное. Выбор. И он принадлежал не им. Он принадлежал мне.
На следующий день они приехали снова. На этот раз без рулетки. Без удаванных улыбок. Тася стояла в гостиной со скрещенными на груди руками. Богдан прислонился к дверному косяку так, будто он уже был хозяином этого дома.
— Нам надо серьезно поговорить, — начала дочь.
— Я слушаю.
Она сделала шаг ближе.
— Ты не можешь вечно игнорировать реальность. Рано или поздно тебе понадобится помощь. Не лучше ли решить эти вопросы сейчас, пока ты еще… дееспособна?
Дееспособна. Вот оно. Не шепотом. Не намеком. Сказано прямо в лицо. Я выдержала ее взгляд.
— Дееспособна для чего именно?
Она замялась. Лишь на мгновение. Но я это заметила.
— Для того, чтобы управлять всем этим, — сказала она, обводя рукой комнату. — Домом. Финансами. Решениями.
Богдан откашлялся.
— Мы просто думаем наперед, Мария Павловна.
Я подошла к буфету и налила себе стакан воды. Медленно. Взвешенно. Звук воды, наполняющей стекло, казался громче обычного. Потом я обернулась.
— Мне шестьдесят шесть лет, — сказала я. — Не девяносто шесть. Я сама вожу машину. Я готовлю. Я вовремя плачу коммуналку. Я сама поднимаюсь по своим ступеням. Если вы так обеспокоены моей дееспособностью, возможно, вам стоит проверить собственные амбиции.
Щеки Таси вспыхнули.
— Мы пытаемся тебе помочь!
— Нет, — тихо ответила я. — Вы пытаетесь меня устранить. Списать с расчетов.
Это слово попало в цель. Потому что именно этим все и было. Не заботой. Не любовью. Логистикой. Впервые с начала этой истории я увидела, как сквозь ее сдержанность пробивается раздражение.
— У тебя развивается паранойя! — огрызнулась она.
Как интересно. Когда женщина защищает свою независимость, ее называют параноиком. Когда другие кружат над ее имуществом, словно стервятники, они зовут себя практичными.
Вмешался Богдан.
— Никто никого не списывает с расчетов.
Но он не опроверг существование бумаг. Он не опроверг визит риелторши. Он не опроверг, что мерил мой коридор. Того вечера они уехали очень быстро. Как только их машина скрылась за поворотом, я вышла на веранду и постояла там дольше, чем обычно. Маски были сброшены.
Изоляция началась так тихо, что я почти восхищалась их точностью. В эту субботу должен был состояться мой книжный клуб. Мы собираемся раз в месяц — шесть женщин в возрасте от шестидесяти до семидесяти восьми лет, по очереди принимаем гостей, пьем крепкий кофе и спорим о современных романах так, будто это олимпийский вид спорта. В этом месяце было моя очередь принимать гостей.
В десять утра я позвонила Таси. Еще в начале недели она обещала заехать в одну известную кондитерскую на Подоле и привезти лимонные эклеры. Она не взяла трубку. В одиннадцать — тоже молчание.