— Может, она забыла. Был сильный стресс.
— Она свидетельствовала под присягой, что ничего вам не давала. Вы хотите сказать, что ваша сестра лжёт суду?
— Нет, я говорю, что она могла просто забыть!
— Хорошо. Если вы брали лекарства для себя, почему вы кидали их в бокал прямо на главном столе, на глазах у всей залы? Почему не выпили их тихо в уборной?
— Я… я была растеряна. Я же говорю, что была на грани.
— Настолько растеряна, что внимательно проверяли именные карточки, чтобы найти нужный бокал? — голос Аллы стал острым как лезвие. — На видео прекрасно видно, как вы читаете карточки, госпожа Астахова! Это не поведение растерянного человека. Это действия человека, который чётко знает, что делает!
В зале суда снова повисла мертвая тишина.
— А теперь, госпожа Астахова, я спрошу ещё раз. Вы действительно просто перепутали бокалы?
— Я не помню точно! Всё было будто в тумане! — сорвалась Каролина.
— Как удобно, что ваша память работает так выборочно. Вы не помните этот момент, зато прекрасно «помните», как сестра дала вам таблетки, что сама сестра категорически отрицает.
— Я не лгу!
— Тогда объясните суду: если вы приняли таблетки от тревожности, почему вы ни разу не сказали об этом парамедикам? Вы не сказали ни фельдшерам, ни врачам в реанимации, которые пытались спасти вашу жизнь! Почему?
— Я была дезориентирована!
— Вы просто публично унизили себя! Вы сделали с собой то, что планировали сделать с Лорой! Единственная разница в том, что Лора увидела, как вы подсыпали ей отраву, и защитила себя. Вы выпили свою собственного отраву, Каролина. А теперь у вас хватает наглости сидеть здесь и притворяться жертвой!
— Протестую! — вскочил Хмельницкий. — Прокурор давит на свидетеля!
— Протест удовлетворён, — постучал молотком судья. — Госпожа прокурор, смените тон.
Но вред уже был нанесён. Я видела, как лица присяжных изменились. Некоторые смотрели на Каролину с открытым отвращением.
Алла нажала ещё сильнее.
— Госпожа Астахова, у вас репутация столпа общества. Вы возглавляете благотворительные фонды, общаетесь с элитой. Это правда, что Лора Зимовец совершенно не вписывалась в ваш идеальный мир?
— Я не понимаю, о чём вы.
— Правда ли, что вы категорически не одобряли выбор сына? Вы не хотели, чтобы он женился на простой учительнице?
— Я просто хотела, чтобы мой сын был счастлив.
— Я спрашиваю не об этом. Вы одобряли его выбор?
Челюсть Каролины нервно дернулась.
— Я считала, что он слишком молод. У него есть другие варианты.
— Варианты? Вы имеете в виду женщин с подходящим происхождением и большими деньгами?
— Я хотела, чтобы он был уверен в своём выборе!
— Настолько уверен, что вы решили сорвать его свадьбу?! Отравить невестку?! Рисковать её здоровьем лишь для того, чтобы доказать, что она ему не пара?!
— Нет! — голос Каролины сорвался на истерический крик, её безупречная маска наконец треснула и рассыпалась. — Я никогда никому не хотела навредить! Я просто… я просто хотела вернуть сына! Она забрала его у меня! У нас всё было прекрасно до её появления, а потом пришла она, и вдруг я стала для него никто! Даниил выбрал её, а не собственную мать, и я просто хотела…
Она резко замолчала, закрыв лицо рукой, осознав, ЧТО именно она только что сказала. В зале суда поднялся невообразимый гул. Лицо Хмельницкого побледнело, как пепел.
Алла Комарова победно улыбнулась.
— Больше вопросов нет, Ваша честь.
Каролину вывели из зала свидетелей. Она спрятала лицо в ладонях, и когда проходила мимо стола защиты, я услышала, как она тихо рыдает. Наверное, я должна была почувствовать триумф, но в основном мне было просто жаль. Эта женщина собственноручно уничтожила всё — свою безупречную репутацию, свою семью, свою свободу — лишь потому, что не смогла отпустить собственного сына.
Заключительные речи с обеих сторон были мощными, но после истерического срыва Каролины финал казался неизбежным. Присяжные советовались шесть часов. Когда они вернулись в зал, я сидела между Даниилом и своей мамой, сжимая их руки так крепко, что у меня немели пальцы.
— По обвинению в покушении на причинение тяжких телесных повреждений, какой ваш вердикт?
— Виновна.
— По обвинению в сознательном создании опасности для жизни, какой ваш вердикт?
— Виновна.
Зал суда взорвался шумом. Я услышала, как Каролина громко, отчаянно зарыдала. Роман сидел в зрительской лавке с каменным лицом. Андрей спрятал голову в руки. Даниил прижал меня к себе, и я, наконец, позволила себе расплакаться — не от горя, а от подавляющего облегчения. Всё закончилось. Наконец это кончилось.
Слушание о вынесении приговора прошло через две недели. Судья Полина Мироненко, строгая женщина лет шестидесяти, внимательно изучила материалы дела прежде, чем огласить решение.
— Госпожа Астахова, вы признаны виновной в совершении серьёзных преступлений. Вы сознательно поставили под угрозу здоровье и безопасность другого человека. Вы фундаментально предали доверие своей семьи. И, что ещё хуже, вы сделали это на свадьбе — празднике, который должен был быть полон радости, превратив его в абсолютный кошмар для ваших жертв.
Каролина стояла рядом с Хмельницким. Её плечи дрожали.
— Обвинение просило максимальный срок — пять лет лишения свободы. Защита настаивала на условном сроке и общественных работах, ссылаясь на вашу чистую репутацию и благотворительную деятельность. — Судья сделала тяжёлую паузу. — Я учла оба аргумента. И хотя у вас действительно нет предыдущих судимостей, расчётливый характер вашего преступления и полное отсутствие искреннего раскаяния, что подтверждается вашими попытками переложить вину на жертву, вынуждают меня вынести следующий приговор: три года реального лишения свободы, с последующим испытательным сроком на два года.
Каролина почти рухнула. Хмельницкий едва успел подхватить её под руку.
— Кроме того, — продолжила судья, — вам категорически запрещено любой контакт с Лорой Астаховой в течение десяти лет после вашего освобождения. Вы также обязаны выплатить компенсацию за медицинские расходы, услуги адвокатов и моральный ущерб в размере трёх миллионов гривен. Вам понятны условия?
Каролина не могла говорить. Она лишь судорожно кивнула, обливаясь слезами.
— Судебное заседание закрыто.
Я смотрела, как конвоиры надевают на Каролину наручники и выводят её из зала. Она только раз оглянулась, ища глазами Даниила. Отчаяние на её лице было таким глубоким, что было физически больно смотреть. Даниил не дернулся. Не помахал. Просто молча наблюдал, как его мать увозят в тюрьму.
— Как ты? — прошептала я.
Он потряс головой. — Нет. Но когда‑нибудь будем.