Он вовсе не вел свое импровизированное расследование так, как это обычно красиво показывают в голливудских фильмах. Здесь не было драматических сцен с гениальным взломом секретных серверов или встреч с таинственными информаторами на подземных парковках. Это была изматывающая, скучная и предельно методичная аналитическая работа. Он просто искал скрытые паттерны. Он скрупулезно отслеживал невидимые связи.
Название ООО «Гринвуд Эстейт» всплывало снова и снова. Оно было хитроумно вплетено через десятки фиктивных фирм, компаний-однодневок и крайне сомнительных кооперативов, сужавших свои круги вокруг земли Надежды Ивановны, словно стая терпеливых и беспощадных стервятников. А имя самого Дениса обязательно всплывало именно там, где срочно требовались «правильные» подписи родственников, или там, где грязное психологическое давление применялось ближе к дому.
Максим прекрасно понимал, что ему вовсе не обязательно иметь диплом престижного юриста, чтобы ясно увидеть всю эту рейдерскую схему. Но ему позарез нужен был кто-то, кто мог бы свободно и профессионально говорить на этом сложном бюрократическом языке, если он действительно собирался остановить этот каток.
Марина встретила его в небольшом придорожном кафе уже следующим утром. Она буквально влетела в полупустой зал, на ходу стряхивая свежий снег со своей куртки, и с размаху плюхнулась на мягкий диванчик напротив него. В ее руках уже были наготове потертый рабочий блокнот и обычная шариковая ручка.
Ей было чуть за тридцать. Черты ее лица были острыми и выразительными, а короткие ярко-рыжие волосы она небрежно, но привычно заправляла за уши. Ее глаза были цепкими, внимательными и невероятно живыми. Она была одета в огромный теплый пуховик и массивные тяжелые ботинки — это была классическая униформа человека, который всегда предпочитает суровые факты и комфорт, а не внешний лоск.
Марина была известной местной активисткой и блестящим юристом-самоучкой, которая уже несколько лет подряд успешно и с огромным удовольствием портила кровь жадным застройщикам по всему району.
— Я уже слышала, что у вас возникли определенные проблемы с «Гринвудом», — сказала она прямо, без всяких ненужных прелюдий, параллельно кивая знакомой официантке и заказывая свой утренний кофе.
Максим мысленно оценил такую эффективность. Он коротко и сухо изложил ей все, что успел узнать, держа любые собственные эмоции на коротком поводке. Он рассказал о найденной камере на холме, о паутине подставных компаний и о бессовестном давлении на старую учительницу Надежду Ивановну.
Марина слушала очень внимательно. Ее ручка быстро, чуть ли не разрывая бумагу, двигалась по странице в специфической скорописи, которую могла расшифровать только она сама. Ее лицо с каждой минутой становилось все более сосредоточенным и мрачным.
— Ваш «Гринвуд» органически не выносит дневного света, — уверенно сказала она, ритмично постукивая колпачком ручки по деревянному столу. — Если они сейчас так открыто давят на женщину через Дениса, это означает только одно: они хотят забрать эту землю максимально дешево и очень тихо. Они панически не хотят никаких открытых общественных слушаний, они до смерти боятся малейшего шума в социальных сетях.
— А при чем тут собаки? — глухо спросил Максим.
Рот Марины болезненно искривился в чем-то очень мрачном и циничном.
— Это классические болевые точки. Эффективный рычаг давления. Люди почему-то наивно думают, что настоящая жестокость — это всегда громко, с криками и кровью, господин Максим. Но чаще всего она бывает сугубо бюрократической и абсолютно тихой. Настоящая жестокость — это планомерно отнимать у человека то единственное, что дает ему хоть какое-то ощущение безопасности, пока он окончательно не сломается изнутри. Они прекрасно знают, что мать никогда не отдаст родную землю просто за деньги. Но за жизнь своих собак? Это вполне возможно и очень вероятно.
Максим сидел в гостиной спустя две беспокойные ночи после того разговора, когда ночную тишину вдруг жестоко разбил посторонний звук.
Это был резкий, невероятно громкий перкуссионный треск, за которым мгновенно послышался хрустальный звон разбитого стекла, тяжелым водопадом сыпавшегося на деревянный пол.
Бывший военный оказался на ногах еще до того, как эхо этого удара успело затихнуть в комнатах. Его сердце с силой ударило в грудную клетку, мгновенно переключая весь организм в жесткий боевой режим. Варта сорвалась с места, словно выпущенная из лука стрела. Но она не побежала прямо к разбитому окну. Ведомая глубокими инстинктами, она рванула вглубь дома, чтобы перекрыть черный вход на кухне.
Максим двинулся следом за ней. Его тяжелые берцы ступали по полу длинными, идеально контролируемыми и бесшумными шагами. Он не кричал в темноту. Он не поддавался панике. Он просто хладнокровно действовал.
Снаружи глухая ночь пахла лютым морозом и свежей хвоей. Варта не проронила ни звука. Она молниеносно выскочила в густую темноту двора, и ее путь был абсолютно решительным. Собака разрезала ночные тени, словно черная стремительная торпеда. Но она не погналась слепо в чащу леса. Она стремительно пробежала по внутреннему периметру забора и намертво остановилась на углу, стратегически отрезая путь возможного отхода нападавшего, но при этом не оставляя свой дом без надежной защиты.
Максим добрался до края разбитого крыльца как раз вовремя, чтобы успеть увидеть размытую тень, быстро удалявшуюся между стволами деревьев. Это была фигура в темной неприметной одежде, двигавшаяся очень размашисто. Слабый суетливый хруст торопливых шагов по мерзлой земле выдавал лишь общее направление бегства, но разглядеть лицо было невозможно.
Он не стал преследовать неизвестного. Его мозг просто автоматически запомнил угол отхода тени, примерную дистанцию и точное время нападения. Он физически не мог оставить беззащитных щенков и сам дом без охраны даже на минуту.
Когда мужчина наконец вернулся в свою гостиную, Варта уже неподвижно стояла у разбитого окна. Ее боевая стойка была впечатляющей, а глаза пристально сканировали черный проем в стекле, ожидая новой атаки. Прямо на старом ковре, среди сияющих брызг опасных стеклянных осколков, лежал камень — самый обыкновенный речной булыжник, тяжелый, гладкий и ледяной. К нему при помощи грубого скотча был плотно примотан небольшой листок бумаги.
Щенки тихо и жалобно поскуливали в своей пенопластовой коробке. Они были сильно напуганы внезапным шумом, но, к счастью, остались совершенно невредимы. Максим осторожно склонился над ними, чтобы проверить их состояние. Его руки — и живая, и холодная металлическая — касались малышей удивительно нежно, несмотря на тот бешеный адреналин, который сейчас буквально кипел в его венах. Убедившись, что все в порядке, он поднялся и развернул примотанную бумажку.
Там не было написано ни слова. Только криво нарисованный толстым черным маркером крест.
Один тяжелый камень. Одно простое, но очень красноречивое сообщение. Мы легко можем достать тебя даже здесь.