На следующее утро поселок гудел, словно встревоженный пчелиный улей. В таком тесном, замкнутом на себе месте, как Старые Сосны, дерзко разбитое среди ночи окно мгновенно становилось новостью первой полосы. Кто-то из местных искренне предлагал посильную помощь — ближайший сосед молча принес тяжелый лист плотной фанеры, чтобы надежно забить зияющую дыру от мороза, кто-то из сочувствия передал банку домашней консервации. Другие же предпочитали наблюдать за развитием событий издалека, прячась за заборами. Их первоначальное любопытство теперь тесно переплеталось с искренней первобытной осторожностью перед неизвестной угрозой.
Денис больше не появлялся на горизонте, но его тяжелое невидимое присутствие физически висело в морозном воздухе в виде бесконечных перешептываний и тревожных вопросов без ответов.
Максим снова назначил встречу с Мариной. На этот раз они сидели в ее тесном, заваленном бумагами рабочем кабинете, скрывавшемся сразу за зданием местного почтового отделения. Он молча положил на ее стол распечатанные фотографии того самого камня, разбитого окна и той черной миниатюрной камеры, которую он так удачно обнаружил раньше под карнизом. Женщина медленно кивнула, ее выразительные черты лица вмиг застыли в чрезвычайно жесткой бескомпромиссной линии. Ее острый ум уже методично складывал все эти разрозненные факты в единую мощную историю, которую местные власти и полиция больше не имели бы ни малейшего шанса проигнорировать.
— Это точно не будет быстрым процессом, — мрачно предупредила она его, тяжело откидываясь на спинку старого скрипучего офисного стула. — Любые серьезные юридические угрозы и запросы всегда требуют немало времени. Качественная общественная огласка требует еще больше времени. Но я гарантирую: это обязательно станет публичным. И как только мы вытащим все это на яркий свет, они больше физически не смогут комфортно прятаться в своей темноте.
— В этом и состоит весь смысл моего плана, — спокойно ответил Максим.
— Они гарантированно пойдут на тебя еще жестче, — добавила Марина, и ее глаза смотрели на мужчину абсолютно серьезно, без тени улыбки. — Ты же сам прекрасно это понимаешь. Такой монстр, как «Гринвуд», нанимает для своих грязных дел не только дорогих адвокатов в галстуках, но и отбитых «спортсменов» в спортивных костюмах.
Максим медленно перевел свой холодный взгляд на большую карту их поселка, небрежно приколотую кнопками к стене. На ней жирным красным маркером был обведен тот самый круг вокруг скромного участка Надежды Ивановны. Он подсознательно, с тихим жужжанием сервоприводов, крепко сжал и плавно разжал черные титановые пальцы своего протеза.
— Я именно на это и рассчитываю.
Той же ночью, когда старый дом снова погрузился в вязкую, тревожную и холодную тишину, Варта молча легла на пол рядом со своими щенками. Ее мускулистое тело внешне казалось расслабленным, однако янтарные глаза оставались широко открытыми. Они неотрывно ловили тусклый желтоватый отблеск единственного уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щели фанеры. Максим сидел совсем рядом на полу, методично и бесшумно собирая последние, самые мелкие осколки разбитого стекла, чтобы малыши случайно не порезали лапы.
Огромная тяжесть добровольно взятой на себя ответственности была ощутимой, но в то же время такой знакомой. Она удобно и привычно сидела на его широких плечах, словно старый, проверенный годами рейдовый рюкзак, который он когда-то молча носил на себе десятками километров по выжженной земле.
Он вовсе не собирался приезжать в эти Старые Сосны, чтобы снова с кем-то воевать. Он приехал сюда с единственной целью — бесследно исчезнуть для всего мира. Но некоторые войны, как он слишком хорошо знал из своего прошлого, имеют свойство безошибочно находить тебя сами, совершенно независимо от твоих мирных планов на будущее. И когда они наконец это делают, трусливое бегство никогда не становится правильным ответом. Ты либо намертво держишь свою оборону до конца, либо навсегда теряешь все то, что действительно имеет для тебя хоть какое-то значение.
Густой лес, начинавшийся сразу за домом Максима, никогда открыто не афишировал своей скрытой опасности. У него вообще никогда не было такой привычки. Гигантские сосны стояли высокими, идеально ровными шеренгами. Их темные шершавые стволы были прямыми, словно древние колонны в величественных соборах, а густая переплетенная хвоя высоко вверху формировала плотный навес. Эта крыша надежно глушила любые резкие звуки и фильтровала скудный солнечный свет, превращая его в обманчивую, туманную и холодную серость.
Свежий снег не выпадал здесь уже несколько долгих дней, но промерзшая земля упорно и мстительно держала в себе лютый холод, словно какую-то старую незабытую обиду. Грунт окончательно закоченел и превратился в камень от сильных морозов под толстым хрустким слоем мертвой прошлогодней листвы.
Это было именно то специфическое место, которое самоуверенные люди обычно очень сильно недооценивают, потому что на первый взгляд оно выглядит удивительно спокойным и упорядоченным. Потому что оно никогда не объявляет вслух о своих смертельных рисках, пока ты уже окончательно и бесповоротно не заблудился в их лабиринтах.
Варта уверенно, по-хозяйски вошла в темную лесополосу, даже ни разу не оглянувшись назад. Она целеустремленно двигалась впереди Максима своим фирменным размашистым и очень экономным шагом. Она не бежала сломя голову, не тратила время на то, чтобы бесцельно нюхать свежие следы вспугнутых зайцев или лисиц. Ее тяжелая голова была низко опущена к самой земле, а пушистый хвост оставался совершенно неподвижным. В свои зрелые пять лет она была полностью, в совершенстве сформировавшимся животным. Ее черно-рыжая шерсть выглядела удивительно густой и обветренной, а тело было предельно подтянутым той суровой беспощадной жизнью, которая никогда не прощала и не позволяла ни малейшей мягкости или слабости.
Каждый ее следующий шаг был тщательно взвешен. Она сознательно брала чуть левее от узкой, едва заметной звериной тропы, причудливо петлявшей между массивными стволами деревьев, будто четко шла по какой-то невидимой карте, которую способна была прочитать и понять только она одна.
Максим молча и сосредоточенно шел следом за ней. Его тяжелые армейские берцы едва слышно ритмично хрустели по твердой мерзлой земле. Он не держал в руках открытого оружия — лишь мощный тактический фонарь надежно висел на его поясе, а мобильный телефон лежал в удобном кармане брюк. Его правая механическая рука, надежно скрытая в плотной зимней перчатке, постоянно сжималась и разжималась, рефлекторно проверяя заряд внутреннего аккумулятора на таком сильном холоде.
Это вовсе не была классическая боевая миссия в его старом военном понимании. Здесь не было четких письменных приказов от высшего командования, не существовало никакого утвержденного плана экстренной эвакуации, не висели в сером небе дружественные разведывательные «птички». Было лишь одно-единственное направление движения, которое сейчас ощущалось абсолютно неизбежным. За долгие кровавые годы своей службы он в совершенстве научился различать банальный звериный страх и тихое смертельное предупреждение. Страх всегда бросался на тебя внезапно, он был паническим, слепым и слишком громким. А вот настоящее предупреждение умело терпеливо ждать, оставаясь совершенно тихим и ледяным.
Варта ждала этого момента. Все сегодняшнее утро она беспокойно и методично мерила своими шагами тесное пространство дома, раз за разом останавливаясь у того самого места под разбитым кухонным окном. Она возвращалась туда с нарастающей нервной настойчивостью. И когда Максим наконец тяжело встал со стула и коротко скомандовал ей: «Показывай», — она не колебалась ни секунды. Она просто развернулась и целеустремленно пошла к входной двери.
Они молча шли сквозь чащу уже почти двадцать минут, и глухая тишина этого мертвого леса физически давила на их уши. А потом стена деревьев внезапно начала редеть.
Окружающий воздух изменился первым — на вкус он вдруг стал ощутимо металлическим и очень затхлым, как заброшенное старое ржавое железо. Только после этого Максим наконец увидел ее: низкое грязное строение, наполовину скрытое от посторонних глаз густым колючим кустарником.
Это был старый заброшенный строительный вагончик — классический кунг, грубо обшитый листами ржавого металла. Он, вероятнее всего, одиноко остался гнить здесь еще с тех давних времен, когда этот лес только начинали по-хищнически нарезать на частные паи для продажи. Его тонкая дверь была сильно перекошена на петлях и безнадежно разбухла от многолетней влаги.
Варта замерла ровно в десяти метрах от входа в эту строительную будку. Она не сделала больше ни шага вперед. Собака крепко уперлась всеми четырьмя лапами в промерзшую землю, а ее глаза намертво впились в темную, едва заметную щель прямо под рамой двери. Максим мгновенно почувствовал, как короткие волосы на его руках снова встают дыбом от ледяного предчувствия.
Внутри этого металлического бокса густо пахло старой пылью, резким машинным маслом и тем специфическим сухим сладковатым запахом, который всегда имеет старая пожелтевшая бумага. Максим быстрым движением достал фонарь и провел его ярким белым лучом по тесному пространству. Его сердцебиение ощутимо ускорилось, но вовсе не от паники, а от того холодного охотничьего азарта мгновенного узнавания.
Дешевые пластиковые ящики были аккуратно сложены высокими штабелями вдоль стен. По самому центру стоял складной шаткий туристический стол. На его пластиковой поверхности лежали грубые папки с документами, надежно прижатые обломком тяжелого красного кирпича, портативный жесткий диск с мелким нервно мигающим синим индикатором и современный дрон — это был самый обычный гражданский «Mavic», но именно из тех дорогих моделей, которые обычно используют для качественной разведки местности.
Совсем рядом с ним аккуратно лежали еще две маленькие черные камеры — абсолютно идентичные той самой, которую он так вовремя нашел прикрепленной под карнизом нового дома на холме.
Это вовсе не была чья-то дешевая импровизация. Это был полноценный, хорошо оборудованный передвижной командный пункт.