Ближе к полудню следующего дня карпатская буря наконец начала терять свою разрушительную силу. Ветер, который ещё ночью рвал на части темноту, теперь лишь бессильно стонал, оставляя после себя бескрайний пейзаж изорванного синего неба и ослепительно-белых сугробов. Тонкая, опасно острая корка льда сковала всё, чего касалось ледяное дыхание непогоды. Старый деревянный сруб, хоть и потемневший от времени и избитый ветрами, стоял незыблемо, словно одинокий остров посреди застывшего океана тишины.
С самого рассвета Максим рубил дрова и чинил приземистую конюшню с её расшатанными досками и перекошенными ржавчиной петлями. Его руки в плотных рабочих рукавицах сжимали молоток с выверенной, почти механической точностью. Для бывшего военного этот ритм тяжёлого, монотонного труда служил своеобразным якорем — он позволял измотать тело настолько, чтобы разум наконец получил кроху того покоя, которого уже давно не давал сон. Гром неотступно держался рядом, медленно наматывая круги по заснеженному двору. Его зонарная шерсть искрилась под бледным зимним солнцем, а янтарные глаза то и дело сканировали линию леса и окна дома. Собака безошибочно чувствовала, что штормы бывают не только природными, но и человеческими.
Тем временем внутри сруба Соломия наводила порядок. Она двигалась бесшумно, её длинные чёрные волосы, свободно заплетённые в толстую косу, мягко скользили вдоль спины, когда женщина наклонялась за разбросанными поленьями или вытряхивала старые полотенца. Дочери крутились рядом, помогая матери робкими, осторожными движениями. Они аккуратно складывали шерстяные одеяла и расставляли на столе жестяные кружки так тихо, словно боялись, что от лишнего звука эти надёжные деревянные стены могут рассыпаться в щепки.
Соломия опустилась на колени у массивной дубовой кровати, ища дополнительную тёплую одежду. Её тонкие пальцы наткнулись в полумраке на что-то твёрдое. Это был небольшой деревянный сундук, углы которого давно сгладились от времени и человеческих прикосновений. Она потянула его на свет. Дети мгновенно замерли, инстинктивно уловив внезапную перемену в материнском дыхании.
Женщина медленно подняла тяжёлую крышку. Воздух вышел из её лёгких одним судорожным, болезненным выдохом.
На самом дне лежал аккуратно свёрнутый карпатский лижнык. Его глубокая, насыщенно-синяя шерсть была густо прошита серебристыми и белыми нитями, образующими сложный узор — раскидистый горный крест, напоминавший отяжелевшие от снега ветви ели во время грозы. В горах никогда не ткали двух одинаковых лижныков, и это изделие несло на себе безошибочную, уникальную подпись её собственного рода.
Края тяжёлого одеяла немного обтрепались, шерсть стала необыкновенно мягкой, но Соломия отчётливо видела мозолистые руки своего отца в каждом переплетении, в каждом крепком узелке. Её ладони неудержимо задрожали, когда она едва коснулась ткани. Из этих тёплых складок словно вдруг выплыл знакомый до боли запах соснового дыма, растёртого в ладонях горного чабреца и давно утраченного детства. Перед глазами яркой вспышкой пронёсся воспоминание: вот крепкие отцовские руки поднимают её высоко над землёй, вот он заботливо кутает её именно в этот лижнык во время лютой метели, тихо напевая гуцульскую мелодию, таявшую в морозном воздухе, как ладан.
В её груди поднималась настоящая эмоциональная лавина. Именно в этот момент Максим переступил порог, стряхивая снег с тяжёлых ботинок. Он ещё не успел поднять взгляд, но мгновенно почувствовал, как до предела натянулась невидимая струна в комнате. Голос Соломии прозвучал надломленным, хрупким шёпотом, в котором смешались ужас и отчаяние:
— Откуда… откуда это у тебя?
Максим замер на месте. Ему даже не нужно было смотреть на сундук, чтобы понять суть вопроса. Он знал каждую ворсинку того лижныка. Знал и прятал его все эти годы не из неуважения, а потому, что просто не имел достаточно мужества смотреть на него. Бывший спецназовец медленно стянул рукавицы. Казалось, сняв эту защиту, он сделал горькую правду ещё более беззащитной и тяжёлой.
— Пятнадцать лет назад, — начал он. Его голос был совершенно ровным, но в этой ровности скрывалась пугающая пустота. — Мой внедорожник сорвался с горной трассы. Метель ударила внезапно, сбила с пути, и машина зависла над пропастью. Меня зажало. Я не мог пошевелить ногами.
Соломия не моргала. Её огромные, полные слёз глаза были прикованы к его лицу, ловя каждое движение губ.
— Тогда появился мужчина, — продолжал Максим, тяжело сглатывая сухой воздух. — Он возник словно из ниоткуда. Местный верховинец. Крепкого сложения, с длинными тёмными волосами. У него были очень добрые глаза… несмотря на этот адский холод.