Жилы на шее Максима заметно напряглись. Гром бесшумно подошёл ближе, встревоженно втягивая носом наэлектризованный воздух.
— Он завернул меня в этот лижнык. Пытался вытащить из искорёженной кабины. Он освободил меня… Но земля под его ногами внезапно обрушилась.
Комната погрузилась в вязкую, болезненную тишину. Соломия прижала побледневшую ладонь к губам. Её плечи один раз сильно вздрогнули от невыносимой тяжести осознания. Время, место, уникальный узор нитей… Никаких сомнений быть не могло. Мужчина, который сейчас стоял перед ней, жил ценой жизни её отца.
Она резко поднялась, подхватила младенца и дала резкий, безмолвный знак дочерям. Девочки мгновенно сорвались с места, их глаза расширились от страха перед чем-то монументальным, что только что непоправимо сломалось между взрослыми. Грудь Максима сжала слепая паника, когда женщина бросилась к выходу. Она рванула дверь, впуская в дом вой ветра и колючий снег.
— Соломия!
Он выскочил на крыльцо следом за ней. Холод больно ударил по лицу. Она упрямо шла сквозь свежие, глубокие сугробы, проваливаясь почти по колено с каждым шагом. Максим бежал за ней, его горячее дыхание вырывалось густыми облаками пара в ледяной воздух.
— Соломия! — снова крикнул он, и его голос, привыкший отдавать приказы под пулями, теперь жалобно сорвался. — Прошу тебя!
Она остановилась и медленно обернулась лишь тогда, когда заметила, что дети позади неё совсем выбились из сил. Младенец тонко захныкал, пряча личико в материнское плечо и крепко вцепившись крошечными пальчиками в шерстяной платок.
— Твой отец погиб, спасая меня, — Максим стоял в нескольких шагах от неё, глядя прямо в её заплаканные глаза. Порыв ветра поднял снежную пыль, швыряя её им в лица. — Я не пошёл к твоей семье… Я никому ничего не рассказал. Я годами убеждал себя, что это не моё дело, что я не имею права бередить их горе. Но правда в том…
Он виновато опустил голову. Глубокий стыд прорезал новые, резкие морщины на его лбу.
— …правда в том, что я просто боялся. Боялся того, что отнял у вас. Боялся увидеть именно этот взгляд, которым ты смотришь на меня сейчас.
В глазах Соломии блестела первозданная боль, такая глубокая и древняя, будто она была старше самих Карпат.
— Я выжил, — едва слышно прошептал мужчина. — А он нет. И я несу этот крест с собой каждый божий день.
Дети испуганно сбились в тесную кучку, прижимаясь к материнским ногам. Соломия часто заморгала, борясь с солёными слезами, обжигавшими замёрзшие щёки.
— Ты хоть представляешь, что это такое… — её голос дрожал от сдерживаемого рыдания, — ждать пятнадцать долгих лет того, кто так и не вернулся домой?
Максим медленно поднял взгляд. Ответ читался во всей его сгорбленной позе, в разбитом, опустошённом лице ветерана, потерявшего слишком многих.
— Да, — ответил он. — Гораздо больше, чем ты можешь себе представить.
Ветер вдруг стих, позволяя этим тяжёлым словам осесть на снег. Соломия опустила взгляд на своих дочерей. Они стояли усталые, замёрзшие, их маленькие плечи мелко дрожали на морозе. Потом она перевела взгляд на сруб, окна которого мягко светились сквозь серую пелену зимнего дня. Её горе никуда не исчезло, оно разрывало грудь, но что-то другое — глубокое, материнское, прагматичное — заставило её судорожно вдохнуть.
— Я не прощаю тебя, — произнесла она твёрдо, как приговор. — Не сегодня ночью.
Максим покорно склонил голову, принимая этот удар сполна.
— Но детям нужно тепло, — прошептала женщина. — Им нужна крыша над головой. И спокойный сон. Мы возвращаемся.