Свет хрустальной люстры разбивался на тысячи холодных осколков, рассыпаясь по мраморному полу элитного банкетного зала. Я стояла неподвижно, словно мраморная статуя, и смотрела, как мой муж обнимает другую. Семнадцать лет нашего брака растворялись в тактах юбилейного вальса, который мы должны были танцевать вместе. Теперь эта мелодия звучала как самая жестокая насмешка над всем, что я считала своей жизнью. Игорь Ковальчук вел в танце свою спутницу с той самой бережной, почти благоговейной нежностью, которую когда-то оставлял только для меня.
Ее платье пылало в толпе кроваво-красным пятном, словно открытая рана на фоне сдержанной роскоши праздника. Оно резко контрастировало с тем белоснежным платьем, которое так и осталось висеть в шкафу нашего загородного дома. Я не смогла заставить себя его надеть. Вокруг, прорезая живую музыку оркестра, невидимыми лезвиями летали перешептывания. Двести пар глаз жадно ловили каждую деталь. Сочувственное «Бедная Галя» звучало отовсюду, но я не чувствовала себя бедной. И уж точно не собиралась довольствоваться этой ролью. Мой предел терпения исчерпался окончательно.
Зал наполнился ее смехом — звонким, как музыка ветра перед разрушительным штормом. Он был красивым и в то же время совершенно опустошающим. Женщина игриво откинула голову назад, откровенно демонстрируя роскошное бриллиантовое колье на тонкой шее. Это было украшение от моего мужа. То самое колье, на которое я зачарованно смотрела в элитном ювелирном бутике на Крещатике всего три недели назад. Тогда я наивно верила, что Игорь готовит мне невероятный сюрприз к нашей дате. Что ж, сюрприз действительно удался, только оказался совсем другим.
Моя пятнадцатилетняя дочь Даша замерла рядом. Я чувствовала, как напряглась каждая ее мышца, а маленькие ладони сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. На ее юном лице отражалось пламя того самого гнева, который сейчас выжигал мою грудь изнутри. От меня она унаследовала несгибаемое упрямство, а от отца — острый, беспощадный ум. Эта взрывоопасная смесь делала мою девочку невероятно сильной, когда ее пытались загнать в угол.
— Что папа делает, мам? — ее шепот едва заметно дрожал, выдавая сдерживаемую ярость. — Все же смотрят.
И это была правда. Гости, собравшиеся в одном из самых пафосных заведений Киева, чтобы поднять бокалы за наше семейное счастье, теперь в реальном времени наслаждались зрелищем того, как это счастье превращается в пепел. Бизнес-партнеры Игоря, мои ближайшие подруги, уважаемые соседи по коттеджному поселку — все они замерли, став свидетелями того, как мой муж методично уничтожает мое достоинство.
Вдруг Марина перевела взгляд через плечо Игоря и встретилась со мной глазами. Ее губы растянулись в улыбке — хищной, торжествующей, без единой капли стыда. Она даже не попыталась отвести взгляд, а вместо этого беззвучно, но предельно четко произнесла одно-единственное слово, от которого у меня перехватило дыхание.
«Мой».
Это стало последней каплей для Даши. Она сорвалась с места, стремительно пересекая танцпол. В своем изумрудном платье, разлетающемся от резких движений, она напоминала юную богиню мести. Ее звонкий, бескомпромиссный голос мгновенно разрезал пространство:
— Эй, разлучница. Это мой отец, на котором ты сейчас виснешь.