Музыка оборвалась. Шорох платьев и звон бокалов стихли в одно мгновение. Огромный зал словно затаил дыхание, ожидая развязки.
Марина медленно обернулась. На ее лице заиграла надменная, ядовитая улыбка.
— А ты, должно быть, дочка. Как мило.
— Думаешь, ты что-то выиграла? — голос Даши звучал удивительно ровно и холодно. — Думаешь, увести чужого мужа — это какой-то великий трофей, которым стоит гордиться?
Марина едва заметно вздрогнула, но быстро взяла себя в руки, дерзко вскинув подбородок.
— Маленькая девочка, ты еще слишком юна, чтобы понимать сложность взрослой жизни.
— Я понимаю все просто прекрасно, — теперь Даша перешла на громкий, пронзительный шепот, который эхом раскатился даже по самым дальним углам зала. — Я прекрасно понимаю, что ты — отчаявшаяся женщина, которой приходится довольствоваться чужими объедками. Ты настолько жалкая, что тебе пришлось растоптать чужую семью, чтобы хоть на пять минут почувствовать, что ты чего-то стоишь.
В толпе прокатилась волна приглушенных ахов. Каким-то боковым зрением я заметила, как в воздух взлетели десятки смартфонов с включенными камерами. Стало ясно: не пройдет и часа, как этот скандал разнесет все столичные Telegram-каналы.
Марина презрительно фыркнула, пытаясь сохранить лицо.
— Может быть, тебе стоило бы научить свою мать, как именно надо удерживать интерес мужа.
Даша не отступила ни на шаг.
— По крайней мере, моя мать — не вульгарная кукла, которая разрушает чужие жизни ради собственного развлечения.
Пространство содрогнулось от коллективного вздоха шокированных гостей. Маска надменности слетела с лица Марины, уступив место неконтролируемой ярости.
— Ах ты маленькая дрянь!
Ее рука резко взметнулась вверх, целясь прямо в щеку моего ребенка.
Даша даже не шелохнулась. Она не зажмурилась и не отшатнулась. Она смотрела на женщину перед собой с таким глубоким, ледяным презрением, что этот взгляд мог бы остановить даже тяжелую артиллерию. Рука Марины бессмысленно замерла в воздухе, так и не достигнув цели. Она растерялась, явно не ожидая такой бесстрашности.
И именно тогда я сделала шаг вперед.
— Ударить ребенка? — мой голос прозвучал тихо, но в нем звенела смертельная опасность. — Серьезно? Ты украла у меня мужа, унизила меня перед всем городом, а теперь решила добавить в свой послужной список нападение на несовершеннолетнюю?
Марина окаменела. Она переводила растерянный взгляд с моего лица на Дашу, а ее поднятая рука все еще дрожала в воздухе.
— Опусти руку, — прошептала я, подходя еще на шаг. — Просто опусти ее, пока я окончательно не забыла о хороших манерах.
Она резко отдернула руку, словно обжегшись. Пошатнувшись на высоких каблуках, она неловко отлетела прямо в объятия Игоря, который поспешно подхватил ее.
— Если ты еще хоть раз приблизишься к моей дочери, — мои слова падали в полную тишину, как камни, — я сотру тебя в порошок. Просто дай мне повод.
Воздух между нами можно было резать ножом. Марина дрожащими пальцами коснулась своей покрасневшей щеки, глядя на меня круглыми от ужаса глазами. Игорь хватал ртом воздух, как рыба на берегу, не в силах вымолвить ни слова. Я крепко взяла Дашу за руку, и мы направились к выходу. Толпа гостей расступалась перед нами, образуя живой коридор. На их лицах читались шок, восторг и неприкрытая жажда увидеть продолжение этой драмы.
— Галя, подожди! — наконец отмер Игорь, окликая меня в спину. — Нам надо поговорить.
Я остановилась у массивных дубовых дверей и в последний раз обернулась. Он стоял посреди руин нашего брака в своем безупречном итальянском смокинге, крепко держа любовницу за талию. В ту секунду с моих глаз спала последняя пелена: передо мной стоял дурак, который собственными руками променял золото на самую дешевую стекляшку.
— Нет, Игорь, — мой голос эхом разнесся под высоким сводом зала. — Нам не надо.
Когда мы с Дашей вышли в прохладную столичную ночь, я услышала, как за дверями взорвался настоящий улей. Голоса гостей сливались в сплошной гул: «Вы видели?», «Что теперь будет?», «Я бы не позавидовал сейчас Игорю». Если бы эти люди знали, насколько они были правы. Уже к рассвету Игорь Ковальчук на собственной шкуре почувствует, что значит перейти дорогу женщине, которую он годами воспринимал как должное.
Меня зовут Галина Ковальчук, и еще каких-то полсуток назад я свято верила в сказки. Я отдала семнадцать лет жизни, выстраивая общее будущее с человеком, которого считала своим рыцарем. Наша история началась еще в стенах столичного Национального университета. Игорь был амбициозным студентом-экономистом, чьи глаза горели мечтами о собственной корпорации, а я — наивной филологиней, которая верила во всепобеждающую силу любви. Когда он впервые поймал мой взгляд в шумном читальном зале библиотеки и тепло улыбнулся, я почувствовала себя героиней лучшего романа на свете.
Мы рано поженились, свили семейное гнездо и родили чудесную девочку. Я без сожаления променяла свои писательские амбиции на его стремление к финансовым вершинам. Пока он уверенно шагал по карьерной лестнице и закладывал фундамент своей компании, я держала на своих плечах весь наш быт. Я была его личным секретарем, психологом и надежным тылом. Никогда не упрекала за поздние возвращения или бесконечные командировки, принимала партнеров и создавала уют.
Наш роскошный коттедж в Козине с невероятными панорамными окнами и ухоженным садом юридически принадлежал мне. Это было наследство от бабушки, Нины Васильевны — женщины стальной воли, которая в свое время заработала солидное состояние на операциях с недвижимостью. Она оставила мне этот капитал с единственным условием. «Никогда не позволяй мужчине заставить тебя забыть о собственной ценности, детка», — говорила она. Как же больно осознавать, что я вспомнила эти слова слишком поздно.
Тревожные симптомы начали появляться несколько месяцев назад. Игорь возвращался домой с едва уловимым шлейфом нового женского парфюма. Вдруг для рабочих встреч ему понадобилось значительно больше дорогих костюмов. Появились загадочные телефонные звонки, ради которых он поспешно выходил на террасу. Но именно Даша первой решилась произнести вслух то, от чего я упорно отводила глаза.
— Мам, — спросила она три недели назад, внимательно наблюдая, как я аккуратно складываю выстиранные отцовские рубашки. — Папа изменяет, да?