Огромный зал элитного ресторана «Премьер Плаза» был до отказа заполнен теми людьми, о которых она в юности читала лишь в глянцевых журналах, даже не мечтая сидеть с ними за одним столом. Владельцы крупных корпораций, столичные чиновники, холёные женщины, которые, казалось, родились в своих дизайнерских платьях, и мужчины, от которых пахло дорогим парфюмом и абсолютной властью. Стол тянулся почти через весь зал, освещённый тяжёлыми хрустальными люстрами, свет которых делал все лица вокруг слишком резкими и хищными.
Елена сидела рядом с Максимом, крепко сцепив руки под столом. С каждым её движением тупая боль в щеке возвращала её к реальности: мраморная кухня, пощёчина, издевательский смех.
Максим на неё не смотрел. Он был слишком занят: очаровывал гостей, особенно тех, у кого были нужные ему связи. Он молниеносно переключался в эту версию себя — красноречивого, вежливого, собранного бизнесмена. Глядя, как он сыплет шутками и мастерски ведёт беседу, никто бы в жизни не поверил, как быстро этот человек может поднять руку и каким ледяным чудовищем становится за закрытыми дверями.
— Твоя жена сегодня какая-то молчаливая, — с едва заметной, но ядовитой усмешкой промурлыкал один из гостей. Это был пожилой мужчина с часами, стоившими как квартира в центре Киева, и голосом, привыкшим отдавать приказы. — Хотя, с другой стороны, о чём ей с нами говорить? Макс, ты ведь женился на девушке из куда более… скромных кругов, не так ли?
За столом прокатился смех — лёгкий, светский, вежливый. Тот самый смех, которым люди маскируют откровенную жестокость под изысканный юмор.
Елена неотрывно смотрела на свой бокал с водой. Максим не одёрнул мужчину. Он не защитил её. Он даже не взглянул в её сторону.
Он лишь сделал элегантный глоток красного вина, удобнее откинулся на спинку стула и с лёгкой улыбкой ответил:
— Все мы иногда идём на жертвы.
Ещё одна волна смеха. Грудь Елены сжали невидимые тиски. Она держала свою улыбку маленькой и контролируемой, чтобы никто не заметил, как дрожат её губы. Было куда легче делать вид, что она ничего не слышит, чем пытаться что-то доказать людям, которые уже давно решили, кем она для них является — просто пустым местом.
Анна наклонилась к ней ровно настолько, чтобы Елена услышала её ледяной шёпот:
— Тебе стоит отрастить кожу потолще. Твоя гиперчувствительность делает тебя жалкой.
Елена послушно кивнула, хотя чувствовала, как всё внутри неё рассыпается на осколки. Жалкая. Слабая. Недостаточно хорошая. Эти слова преследовали её повсюду в этой семье, тянулись за ней тёмными тенями, от которых невозможно было убежать.
После десерта, когда гости начали медленно переходить в лаунж-зону, Елена выскользнула в коридор, чтобы хоть немного вдохнуть воздуха. Стены давили на неё. Голоса резали слух. Она прижала холодные пальцы к вискам и медленно вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.
Её телефон тихо завибрировал. Мама. Елена быстро подняла трубку, отчаянно желая услышать родной голос, но вдруг вспомнила, чем закончился их предыдущий разговор.
— Оля, — резко начала мать вместо приветствия. — Анна Игоревна только что написала мне, что между вами с Максимом произошла какая-то «неприятность» перед выездом. Я очень надеюсь, что ты не создаёшь лишних проблем.
Елена моргнула, пытаясь сдержать слёзы.
— Мама… её там даже не было, когда он…
— Оля, послушай меня внимательно, — перебила мать, и в её голосе зазвенело тугое напряжение. — Сейчас не время показывать характер. Мы с отцом в очень, очень тяжёлом положении. Семья Савицких помогает нам удержать наш бизнес и сохранить дом. Если они откажутся… если Анна разорвёт договорённости, мы потеряем всё. Мы окажемся на улице.
Они потеряют всю свою жизнь. Матери не нужно было заканчивать эту фразу. Елена видела стопки неоплаченных счетов и уведомления из банка во время своего последнего визита к родителям. Она прекрасно понимала, что отчаяние в голосе матери — это не гордость. Это был элементарный вопрос выживания.
И всё же эти слова упали ей на душу тяжёлым, холодным камнем.
— Я стараюсь, мама, — прошептала Елена, срываясь.
— Ты должна стараться лучше! Анна считает, что ты плохо адаптируешься к их статусу. Умоляю, Оля, не давай ей ни единого повода передумать насчёт финансовой поддержки.
Елена закрыла глаза, позволяя материнским словам накрыть её с головой, как очередной чёрной волне, бороться с которой у неё просто не осталось сил. Ей так хотелось закричать, что ей больно! Что ей нужно, чтобы хоть кто-то, хоть одна живая душа в этом мире заметила, как она погибает. Но слова не шли из горла. Они никогда не шли.
К тому моменту, как она вернулась в лаунж-зону, её лицо снова превратилось в идеальную, спокойную маску, которую она научилась носить не снимая.