Когда толпа наконец начала редеть, я заметила, что Алина наблюдает за мной с другого конца гостиной. Её взгляд был мягче и гораздо сложнее, чем я видела за все эти годы.
На следующий день после похорон Максиму пришлось лететь обратно во Львов на критически важную встречу с советом директоров.
— Ты уверена, что справишься, если я уеду? — спросил он, застёгивая дорожную сумку. — Я могу позвонить и всё отменить.
— Папе нужна помощь, чтобы разобрать мамины вещи, — объяснила я. — Мне стоит остаться ещё на несколько дней. Со мной всё будет в порядке.
Проводив Максима на поезд, я вернулась домой и застала папу в мамином любимом розарии. На его коленях лежал старый фотоальбом.
— Она подписала каждую фотографию, — сказал он хриплым голосом, показывая мне аккуратный мамин почерк под их совместным снимком из медового месяца. — Говорила, что когда-нибудь мы её за это поблагодарим.
В тот же день я начала болезненный процесс сортировки маминого шкафа. Каждая вещь была воспоминанием: лавандовое платье, которое она надевала на мой выпускной в университете, цветочные блузки, которые она обожала носить летом, элегантный тёмно-синий костюм, купленный специально для моей вечеринки в честь помолвки. Я поймала себя на том, что разговариваю с ней, пока работаю: рассказываю о своей жизни во Львове, о новых проектах, о том, каким счастливым делает меня Максим.
В ящике её тумбочки я нашла дневник в мягкой, потёртой кожаной обложке. Мама делала в нём записи время от времени на протяжении последнего десятилетия. Так много страниц было посвящено нам с сестрой: её надеждам на наше примирение, её отчаянию из-за пропасти между нами. Последняя запись, сделанная всего за десять дней до её смерти, гласила: «Моё единственное сожаление — то, что я ухожу, оставляя своих девочек такими далёкими друг от друга. Я всегда верила, что могу починить что угодно, но это починить не смогла. Я молюсь, чтобы когда-нибудь они снова нашли путь друг к другу».
Я как раз вытирала слёзы со щёк, когда раздался звонок в дверь. В окно я увидела Алину, которая одиноко стояла на крыльце. Машины Дениса нигде не было.
Папа ушёл поужинать со своим братом, так что я была дома одна. Я открыла дверь, не зная, чего ожидать.
— Привет, — тихо сказала она. — Можно войти?
На кухне я заварила травяной чай, пока Алина молча сидела за столом. Без Дениса рядом она выглядела совсем иначе — меньше, уязвимее, без своего идеального панциря.
— Где Денис? — наконец спросила я, ставя перед ней чашку.
— В гостинице. Он не знает, что я здесь. — Она обхватила горячую чашку руками, но не сделала ни глотка. — Я сказала ему, что мне нужно время побыть одной после… всего.
Тишина между нами была тяжёлой. Она была наполнена всеми теми годами и словами, которые мы не сказали друг другу.
— Мне жаль за то, что я наговорила тебе в ритуальном зале, — наконец начала она. — Это было жестоко и низко.
Я кивнула, принимая её слова, но не спеша с прощением.
— Я видела мамин дневник, — продолжила она. — Папа показал его мне вчера вечером. Её последним желанием было, чтобы мы помирились.
— Я тоже его нашла, — ответила я. — Но для мира недостаточно просто находиться в одной комнате, Алина. Для этого нужна честность.
Она подняла на меня взгляд, и её глаза наполнились слезами.
— Хочешь честности? Хорошо. Вот она. Я несчастна, Катя. Я несчастна уже много лет.
И тогда из неё полилось всё — сквозь рваные рыдания и глотки остывшего чая. Денис изменился почти сразу после свадьбы, став контролирующим тираном, который критиковал каждый её шаг. Его бизнес был карточным домиком; каждый новый проект был лишь отчаянной попыткой отсрочить банкротство. Особняки, машины, путешествия — всё это держалось на огромных долгах. Их брак был тщательно срежиссированным спектаклем для инвесторов и так называемых «друзей».
— Он контролирует каждую копейку, которую я трачу, он проверяет мой телефон, он устраивает допросы, если я возвращаюсь домой на десять минут позже, — призналась она пустым голосом. — Того мужчины, с которым ты была помолвлена… его не существует. Возможно, его никогда и не было.
— Тогда почему ты оставалась с ним? — спросила я.
— Из-за стыда, — без колебаний ответила она. — Как я могла признаться кому-то, а особенно тебе, что разрушила нашу семью ради иллюзии? А ещё брачный контракт… если я уйду, я останусь ни с чем.
Я подвинула мамин дневник через стол к ней.
— Прочитай до конца.
Пока она читала слова нашей матери, новые слёзы текли по её щекам, размывая остатки макияжа. Наконец она подняла лицо, измученное и красное.
— Она знала. Она видела всё это насквозь.
— Мама всегда всё видела, — согласилась я.
— Я ненавидела себя все эти годы, — прошептала Алина. — Каждый раз, когда мама рассказывала о твоих успехах, сияя от гордости… я чувствовала всю тяжесть того, что натворила.
Мои чувства были спутанным клубком. Ощущение собственной правоты смешалось с жалостью, которую я никогда не ожидала почувствовать к ней. Сестра, причинившая мне столько боли, теперь жила в золотой клетке, которую построила себе сама.
— Я не жду, что ты меня простишь, — сказала она. — Я этого не заслуживаю. Но мне было нужно, чтобы ты узнала правду до того, как я… до того, как я снова взорву свою жизнь.