На одном из таких ужасных ужинов Алина наконец сорвалась, когда я в очередной раз проигнорировала её реплику.
— Ты всегда получала всё первой, Катя! Лучшие оценки, повышение на работе, идеальную квартиру. Но хоть раз в жизни я обошла тебя.
— Мой жених не был трофеем, который нужно было выиграть, — ответила я дрожащим голосом. — Он был человеком, которого я любила и которому доверяла.
Мама с резким стуком положила вилку на стол.
— Алина, ты немедленно извинишься перед сестрой.
— За что? За то, что наконец сказала правду? Денис выбрал меня. Теперь он любит меня.
Я поднялась, и салфетка упала на мою тарелку.
— Я не могу этого выносить, мам. Прости.
Это был последний семейный ужин, который мы делили с Алиной.
Постоянный стресс заметно ударил по здоровью отца. Его хронические проблемы с сердцем обострились, пришлось принимать новые лекарства и чаще посещать кардиолога. Мама, казалось, постарела на несколько лет всего за пару месяцев — морщины вокруг её глаз стали глубже от постоянных и отчаянных попыток удержать нашу семью от окончательного распада.
Примерно через полгода после того, как я застала их в кабинете Дениса, я достигла эмоционального дна. Мой психотерапевт диагностировал у меня тяжёлую депрессию и мягко посоветовал медикаментозное лечение. Моя работа тоже полетела под откос: я не могла сосредоточиться и в итоге потеряла крупного клиента после презентации, на которой просто расплакалась. Мой руководитель с сочувствием предложил взять длительный отпуск, но я понимала, что оставаться в Киеве, где каждый угол напоминал о прошлом, было невыносимо.
Когда в западноукраинском офисе нашей компании, во Львове, освободилась должность креативного директора, я подала заявку мгновенно. Собеседование прошло как в тумане, но моя отчаянная тяга к переменам, наверное, выглядела как уверенность, потому что уже через две недели мне предложили это место.
Мама помогала мне паковать вещи, заботливо заворачивая мои фотографии в рамках и памятные мелочи в бумагу. Пока мы перебирали мою жизнь, решая, что оставить, а что выбросить, она наконец затронула тему, которой мы обе избегали.
— Как думаешь, ты когда-нибудь сможешь простить сестру? — спросила она, заклеивая картонную коробку широким скотчем.
Я не отрывала взгляда от свитера, который как раз складывала.
— Я не знаю, мам. Не сейчас. И, возможно, никогда.
— Прощение — это не признание того, что их поступок был нормальным, — тихо сказала она. — Это возможность сбросить с себя груз, который ты никогда не должна была нести.
— Я и так его сбрасываю, — ответила я, взглянув на неё. — Я переезжаю во Львов.
Она села на край кровати и взяла мои руки в свои.
— Бегство — это не то же самое, что движение вперёд, солнышко.
На мои глаза навернулись слёзы.
— Мне нужно пространство, мам. Просто чтобы дышать. Чтобы хотя бы начать исцеляться. Ты можешь это понять?
Она кивнула, крепко обняв меня.
— Просто пообещай, что будешь звонить. Пообещай, что не отгородишься от нас.
— Обещаю.
Прощаться с родителями на перроне киевского вокзала оказалось тяжелее, чем я представляла. Папа крепко обнял меня, его голос охрип от эмоций.
— Давай, покажи им всем, доченька. Построй такую яркую жизнь, чтобы она просто ослепила их.