Кресло было красивым. Высокотехнологичным. Но оно было фундаментально, катастрофически неправильным.
Не сломанным, а именно неправильным. Сломанное означает, что деталь вышла из строя. Неправильное означает, что оно было создано так, чтобы причинять вред.
Распределение веса было перевернуто с ног на голову. Блок батарей — самый тяжелый элемент — располагался слишком далеко впереди. Из-за этого на поясницу Софии давило более двадцати килограммов лишнего веса, вместо того чтобы распределяться по раме. Ее позвоночник принудительно искривлялся только для того, чтобы удерживать центр тяжести.
Развал-схождение колес был сбит на какие-то доли градуса. Большинство людей этого никогда бы не заметили. Но каждый раз, когда София двигалась, ее телу приходилось компенсировать то, что колеса постоянно тянули влево. После часов использования это превращалось в хроническую боль в плечах и постоянный мышечный спазм.
Чувствительность джойстика была настроена настолько туго, что девочке приходилось прикладывать усилие для каждого движения. Назар увидел мозоли на ее правой руке. У шестнадцатилетней девочки не должно быть мозолей от того, что она просто просит свое кресло ехать.
А тормозная система… Боже, тормозная система. Она срабатывала неравномерно. Левая сторона хватала на долю секунды раньше правой, создавая резкий толчок, который каждый раз дергал ее шею вперед.
Назар уже видел подобное. Не в кресле. В броневике «Козак» перед выездом на патрулирование. Тогда микроскопическое смещение в подвеске тоже подписали как «допустимое». Назар заметил это во время проверки и заставил все переделать, хотя сержант кричал, что и так сойдет. Через три дня тот «Козак» наехал на мину. Правильно настроенная подвеска поглотила ровно столько взрывной волны, чтобы все четверо бойцов остались живы. Если бы Назар тогда промолчал — они бы погибли.
Сейчас он смотрел на такую же роковую ошибку. Другая машина. Тот же принцип. Это кресло медленно пытало Софию каждый день.
— Как долго ты пользуешься этим креслом? — тихо спросил Назар.
София удивленно склонила голову. Обычно люди спрашивали про аварию. Про то, будет ли она когда-нибудь ходить. Никто никогда не спрашивал про кресло.
— Два года, — ответила она. — После аварии.
— Болит? — спросил он, продолжая водить пальцами по раме, выискивая микротрещины от напряжения.
София замерла. Когда она заговорила снова, ее голос стал совсем тихим.
— Да. Плечи. Спина. Но врачи сказали, что это лучшее оборудование в мире. Топовые инженеры. Я думала… я думала, что проблема во мне. Что мое тело просто никак не привыкнет.
Назар поднял на нее глаза, и что-то глубоко внутри него треснуло. Она терпела боль два года и винила в этом себя. Думала, что ее тело ее подводит, хотя на самом деле ее подводили те, кто должен был помочь.
— Дорого — не всегда значит правильно, — мягко сказал Назар.
Позади него голос Виктора разрезал воздух в гараже, как лезвие ножа.
— Тебе есть что сказать, механик?
В этих словах была прямая угроза. Температура в комнате будто упала на несколько градусов. Назар стоял в шаге от того, чтобы перечеркнуть работу швейцарских инженеров на миллион гривен. В шаге от того, чтобы сказать вице-президенту сурового мотоклуба, что специалисты, которым он доверил жизнь своей дочери, оказались дилетантами.
Каждый инстинкт самосохранения вопил Назару: «Замолчи! Смажь подшипник, возьми деньги и пусть уезжают. Оставайся незаметным. Оставайся в безопасности».
Но София смотрела на него. И в ее глазах было то, что пересилило страх. Надежда. Отчаянная, хрупкая надежда на то, что кто-то наконец увидел правду. Что она не сумасшедшая. Что эта боль — не ее вина.
Назар знал, что молчание не делает тебя в безопасности. Оно просто заставляет кого-то другого платить за твою трусость. Он медленно поднялся, игнорируя боль в ноге, и вытер руки о тряпку. Следующие слова либо спасут Софию, либо уничтожат его.
Он выбрал Софию. Назар глубоко вдохнул, посмотрел прямо в темные очки Жнеца и сказал:
— Я могу убрать скрип. Но если вы действительно хотите, я могу исправить настоящую проблему.
Тишина, воцарившаяся в гараже, была такой густой, что ее, казалось, можно было резать ножом. Жнец не шевельнулся. Не произнес ни слова. Он просто стоял — почти два метра контролируемой опасности — и ждал.
Наконец его челюсть напряглась, желваки заходили ходуном.
— Какую еще «настоящую проблему»? — глухо спросил он.
Назар сохранил спокойный, уважительный тон. Чисто технический. Именно так он когда-то докладывал офицерам, когда находил критические уязвимости в бронетехнике перед выездом на боевое задание.
— Кресло спроектировано неправильно. Распределение веса перевернуто. Развал-схождение сбит. Точки напряжения превратили конструкцию в орудие пытки для ее тела. Те, кто это проектировал, думали о том, как сделать его футуристичным и высокотехнологичным, а не о том, как в нем жить. Она постоянно терпит боль, потому что инженерия здесь фундаментально ошибочна.
Все тело Виктора окаменело.
— Эта штука обошлась мне больше чем в миллион гривен. Швейцарские специалисты из «ЕвроОрто-Премиум». Целый консилиум инженеров. Лучшие врачи столицы поставили свои подписи под этим проектом. И ты, механик из гаража на Выдубичах, сейчас говоришь мне, что все они ошибаются?
— Я не говорю, что они плохие специалисты, — ответил Назар, и он действительно так думал. — Я говорю, что они не слушают машины так, как это делает механик. Они создают то, что красиво выглядит на презентациях и в медицинских отчетах. А я смотрю на то, как это работает в реальной жизни. И эта штука — не работает. Во всяком случае, не для нее.
София замерла в своем кресле, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Назар видел, что она почти не дышит, ожидая, чем все закончится. Ожидая, примет ли отец эту правду или просто взорвется от гнева.