Жнец медленно снял солнцезащитные очки. Его глаза оказались стально-серыми, жесткими, и они пригвоздили Назара к месту, словно бабочку к доске.
— А ты не из пугливых, механик. Это я признаю, — его голос стал еще ниже. — Ты сейчас либо лучший мастер, которого я встречал в своей жизни, либо самый глупый самоубийца в истории Киева, решивший меня развести.
— Я никого не развожу, — твердо ответил Назар. — Я говорю то, что вижу. Ваша дочь страдала два года, потому что никто не хотел признать, что король голый. Что ж, я не боюсь это сказать. Конструкция ошибочна. Я могу ее перебрать. Или вы можете поехать к другому мастеру, который просто капнет масла, и она будет терпеть боль еще два года.
София вдруг подалась вперед, и ее голос разорвал эту напряженную дуэль взглядов.
— Ты правда думаешь, что сможешь сделать лучше?
Назар наконец отвел взгляд от Жнеца и посмотрел на нее. Только на нее.
— Я знаю, что смогу.
В гараже снова воцарилась тишина. Виктор изучал Назара с интенсивностью человека, который всю жизнь читал других на предмет лжи, слабости или скрытых мотивов. Назар выдержал этот взгляд и не отвел глаз. Ему нечего было скрывать. Он знал, что прав.
Где-то глубоко в костях, в крови, в каждом инстинкте, отточенном годами службы, когда от его внимательности зависели жизни сослуживцев, он был в этом уверен. Наконец, после того, что показалось вечностью, Жнец заговорил.
— Двадцать четыре часа. Ты перебираешь это кресло. Делаешь так, чтобы оно работало идеально. Но если ты сыграешь со мной злую шутку, если из-за тебя моей дочери станет хоть на каплю хуже… ты ответишь передо мной. И перед девяноста четырьмя моими братьями.
Он повернулся к воротам и кивнул Софии.
— Оставляем кресло здесь. Мы заберем тебя.
Девочка отстегнула ремни безопасности, и Назар быстро подошел, чтобы помочь ей пересесть в обычное, запасное инвалидное кресло, которое Виктор достал из микроавтобуса. На какое-то мгновение она оказалась у него на руках — легкая, как перышко, хрупкая. И именно тогда он физически почувствовал, сколько напряжения и боли она скрывала в этом маленьком теле.
Когда Виктор покатил ее к машине, София оглянулась через плечо. Ее глаза блестели от слез, но она улыбалась.
— Спасибо, — прошептала она так тихо, что услышал только Назар. — Спасибо, что увидел меня.
А потом они уехали. Тяжелый мотоцикл завелся с грохотом, отразившимся от бетонных стен. Черный микроавтобус тронулся следом.
Назар остался один в пустом гараже. Он смотрел на инвалидное кресло за миллион гривен, которое только что пообещал полностью переделать за сутки. И он прекрасно понимал: если он ошибся, завтра на рассвете сюда приедут девяносто пять разъяренных «Стальных Воронов».
Металлические роллеты с грохотом опустились, отрезая гараж от внешнего мира. Тяжесть собственного обещания навалилась на Назара, как бетонная плита. Двадцать четыре часа. У него есть сутки, чтобы сделать то, с чем не справились европейские специалисты с учеными степенями и безлимитными бюджетами.
Кресло стояло на верстаке под резким светом люминесцентных ламп, выглядя одновременно невероятно сложным и удивительно простым. Назар закатал рукава, подвинул ближе свой старый, проверенный годами ящик с инструментами и сделал то, что делал всегда, когда сталкивался с непосильной задачей. Он разбил ее на части.
Оценить. Найти причину. Пересобрать. Военная подготовка включилась, как мышечная память.
На Ближнем Востоке он работал с техникой, которую выжимали за пределы ее возможностей. Машины должны были функционировать идеально, иначе люди погибали. Здесь все было так же. Это кресло должно заработать идеально, иначе София продолжит страдать. А Назар столкнется с последствиями, о которых даже думать не хотелось.
Он начал с полной разборки. Каждый болт. Каждый шарнир. Каждое электронное соединение. Он разложил компоненты на верстаке в четкой последовательности, как хирург раскладывает инструменты перед сложной операцией на сердце.
Секции рамы — слева. Колесные базы — справа. Системы управления и проводка — в отдельном лотке. Аккумуляторный блок, тяжелый и разбалансированный, он положил на весы. Более двадцати килограммов, размещенных именно там, где они создавали максимальную нагрузку на поясницу Софии.
Пока Назар работал, его мозг каталогизировал проблемы быстрее, чем двигались руки. Подушка сиденья была не просто неудобной — она была опасной. Дорогой материал сжимался неравномерно, создавая точки давления, которые при длительном использовании неизбежно привели бы к пролежням.
Он видел подобное в армии, когда бойцам выдавали некачественные бронежилеты. Ребята возвращались с патрулирования с гематомами и стертой до мяса кожей, потому что вес распределялся неправильно. Принцип тот же, просто другое применение.
Расположение батареи было не просто смещенным — оно было катастрофическим. Двадцать килограммов давили вперед и влево, создавая постоянный крен, который тело Софии должно было компенсировать каждую секунду, пока она находилась в кресле. Неудивительно, что у нее болели плечи. Она фактически выполняла непрерывное изометрическое упражнение просто для того, чтобы сидеть ровно.
А подножки вызвали у Назара настоящую ярость. Они были установлены на пять сантиметров дальше, чем нужно. Это означало, что колени девочки часами находились в состоянии гиперэкстензии. Хроническая боль в суставах. Потенциальное необратимое повреждение хрящей.
И никто этого не заметил, потому что никто не попросил ее показать, как именно она сидит в кресле в течение долгого времени. Ее измерили один раз, в стерильном кабинете элитной клиники, вероятно, когда она была бодрой и держала спину прямо. Они не замеряли ее после шести часов использования, когда наступала усталость, а тело начинало изгибаться в поисках облегчения, нанося себе непоправимый вред.
Часы показывали шесть вечера. Солнце садилось за индустриальными пейзажами Выдубичей, окрашивая небо в оттенки оранжевого и фиолетового, которых Назар даже не заметил. Оставалось 18 часов.