Он работал методично, борясь с желанием ускориться. Спешка порождала ошибки. Ошибки могли причинить Софии боль. Он не имел права на ошибку.
Около восьми вечера, тщательно осматривая основание сиденья, пальцы Назара нащупали что-то чужеродное. Бумагу. Она была спрятана глубоко внутри подушки, там, где ее никто никогда бы не увидел, если бы не разобрал кресло до винтика.
Он осторожно вытащил находку. Это был небольшой листок из блокнота, края которого стерлись от времени и постоянного трения. Почерк был мелким, округлым и очень аккуратным.
«Кто-нибудь, помогите. Мне больно».
Всего четыре слова. Вот и все. Четыре слова, которые София написала и спрятала там, где их никто не найдет, потому что взрослые авторитетные эксперты убедили ее, что кресло — идеальное. Четыре слова, которые кричали о том, что она молча умоляла о спасении два года, но ее никто не слышал.
Назар положил записку на верстак, рядом с фотографией своего старого взвода. «Механики сохраняют людям жизнь». Так говорил их командир. «Каждый затянутый болт — это чей-то шанс вернуться домой».
Он перевел взгляд на разобранное кресло, на скрытую мольбу Софии, а потом на свои собственные, покрытые мозолями руки, которые умели чинить то, от чего отказывались другие.
«Тут дело не в том, чтобы доказать свою правоту отцу-байкеру, — подумал он. — Тут дело в том, чтобы спасти эту девочку от еще двух лет ада. А может, и от целой жизни в муках».
Он взял гаечный ключ и вернулся к работе.
Одиннадцать вечера обрушились на Назара, как физический груз. Он работал почти пять часов без остановки. Поврежденная нога пульсировала тупой болью от долгого стояния, а поясница вопила от того, что он постоянно горбился над верстаком. Гараж был завален деталями, разбросанными инструментами и забракованными чертежами, которые он рисовал прямо на кусках картона.
И вдруг, сидя на холодном бетонном полу среди доказательств собственной дерзости, Назар почувствовал, как сомнение просачивается в его вены, словно яд.
«А что, если я ошибаюсь?» Вопрос возник тихо, но с каждой секундой звучал в голове все громче.
«Что, если я действительно ошибаюсь? Что, если европейские светила были правы, а я — просто бедный автослесарь с иллюзией собственной гениальности? Что, если я сделаю только хуже? Что, если София пострадает из-за моей гордыни и неумения признать, что я влез туда, в чем ничего не понимаю?»
Он так отчетливо увидел лицо своей бывшей жены, словно Елена стояла прямо перед ним. Три года прошло с их развода, но ее слова до сих пор резали без ножа. Они тогда снова ссорились из-за какой-то мелочи, и она, посмотрев на него с измученным отчаянием, бросила: «Ты всегда думаешь, что знаешь лучше всех, Назар. Лучше врачей. Лучше психологов. Лучше всех на свете. Однажды это твое упрямство будет стоить тебе всего».
Она была права. Его неспособность признать собственные ошибки во многом разрушила их брак. Он был так уверен, что сможет все «починить» — их отношения, самого себя — если бы только его хотели слушать. Но он не смог. И она ушла.
А теперь он совершает ту же ошибку. Считает себя умнее инженеров с дипломами. Верит, что его чутье важнее их расчетов.
На верстаке лежал телефон. Номер Виктора был сохранен в контактах. Палец Назара завис над экраном. Он мог бы позвонить прямо сейчас. Извиниться. Сказать, что погорячился, что ему нужно больше времени или что им действительно стоит найти других медицинских специалистов.
Жнец разозлится, но Назар выживет. Он сможет пережить унижение. Но он никогда не сможет жить с тем, что искалечил Софию.
Телефон казался свинцовым. Страх возможной ошибки сдавливал горло.
Но тут его взгляд снова упал на записку.
«Кто-нибудь, помогите. Мне больно».
Четыре слова, которые девочка боялась сказать вслух. Четыре слова, олицетворявшие два года мучений. Мучений, которые она считала собственной виной, потому что авторитетные люди в белых халатах утверждали: оборудование безупречно.
Назар отложил телефон.
Он посмотрел на титановую раму. Внимательно, до мельчайших деталей. И его восприятие изменилось. Он перестал видеть в ней сложное медицинское устройство, которому он должен был бросить вызов.
Он увидел тюрьму. Клетку, которую кто-то построил без злого умысла. Клетку, сваренную из добрых намерений, дорогих материалов и абсолютной уверенности в собственной правоте. Те инженеры просто не спросили Софию, что ей нужно. Они приказали ей это чувствовать.
Назар ошибался раньше. Господи, сколько раз в жизни он сворачивал не туда. Его брак. Его бизнес. Его наивная вера в то, что он сможет найти свое место в гражданской жизни без армейской структуры, которая давала ему цель.
Но здесь? В этом он был уверен. Не потому, что имел дипломы или дорогое оборудование. А потому, что провел восемь лет в горячих точках, спасая жизни сослуживцев именно благодаря тому, что замечал невидимое для других. Потому, что понимал: машины создают люди, а люди ошибаются. Иногда смертельно.
— Я ошибался раньше, — сказал Назар вслух пустому гаражу. Его голос хрипел от усталости, но в нем звенела железная уверенность. — Но насчет этого — я прав на сто процентов.
Часы на стене показывали полночь. Оставалось шесть с половиной часов.
Назар поднялся. Нога заныла, спина протестовала, но его руки были тверды, как камень. Его ждала работа.