Дарина Шевченко замерла в высоких арочных дверях гостиной роскошного особняка в Конча-Заспе. Ее взгляд медленно скользил по комнате, которая сейчас напоминала настоящее поле домашней битвы. Элегантное пространство, которое еще утром могло бы украсить обложку журнала об элитном дизайне интерьеров, превратилось в зону абсолютного хаоса.
Яркая гуашь жестокими, кроваво-красными и синими дугами разлетелась по идеально белым стенам. Дорогая итальянская мебель была перевернута вверх дном. А в воздухе, словно причудливый снегопад посреди ранней осени, кружились тысячи мелких перышек из разорванных шелковых дизайнерских подушек.
Но Дарину остановил не сам масштаб разрушений. Ее пригвоздил к месту тот невыносимый, ничем не прикрытый болью взгляд, который пылал в глазах трех шестилетних мальчиков, стоявших посреди этого разгрома.
— Ты не заставишь нас полюбить тебя! — исступленно закричал Артем, старший из тройняшек.
Его звонкий детский голос разорвал тишину комнаты. Изо всех сил он швырнул тяжелую металлическую коллекционную машинку прямо к ногам Дарины.
— Мы не хотим еще одну няню! Мы хотим нашу маму!
За его спиной, словно верные солдаты перед последним, самым тяжелым боем, стояли его братья — Денис и Богдан. Их маленькие лица были перепачканы смесью краски, пота и высохших слез. Детские груди тяжело вздымались после пережитой истерики. Эти трое маленьких мальчиков всего за полгода успешно выжили из дома семнадцать профессиональных нянь. Судя по их напряженным, воинственным позам, они были абсолютно готовы сделать Дарину восемнадцатой.
Однако, глядя на этих убитых горем детей, Дарина не видела «маленьких монстров» или «неуправляемых чертенят», о которых ее так настойчиво предупреждали в агентстве. Она видела лишь трех испуганных мальчиков, которые тонули в бездонном море собственного горя. Они просто отчаянно пытались защитить себя от риска быть брошенными снова.
— Я знаю, что вы очень скучаете по маме, — тихо, но удивительно спокойно произнесла Дарина.
Ее голос звучал как теплый плед посреди холодной комнаты. Она осторожно переступила через обломки пластиковых игрушек, разбросанных по дорогому дубовому паркету, полностью игнорируя беспорядок.
— И я пришла сюда не для того, чтобы заменить ее. Я здесь потому, что, кажется, вам нужен кто-то, кто точно знает, каково это — когда весь твой мир разлетается на мелкие кусочки.
Мальчики мгновенно перестали швырять вещи. Они замерли, ошеломленные ее мягким тоном. Ни одна няня раньше не разговаривала с ними так; обычно в ход шли крики, угрозы позвать отца, нравоучения или паническое бегство из особняка. Артем смотрел на нее, прищурив глаза с глубокой, совсем не детской подозрительностью.
— Вы ничего о нас не знаете, — бросил он вызов, хотя в его голосе уже не было прежнего яда.
Дарина медленно опустилась на колени, чтобы быть на одном уровне с их глазами. Она совсем не обращала внимания на разлитую по полу краску, которая безжалостно пачкала ее аккуратное платье.
— Ты прав, я еще не знаю о вас всего, — честно признала она. — Но я знаю, что вам страшно. Я знаю, что вы очень злитесь на весь мир. И я точно знаю: вы думаете, что если будете вести себя со мной достаточно плохо, я просто соберу вещи и уйду. Так же, как и все остальные до меня.
Трое братьев обменялись быстрыми, растерянными взглядами. Они явно не ожидали, что эта незнакомая женщина так легко прочитает их мысли.
— Но знаете что? — продолжила Дарина, даря им едва заметную, грустную улыбку. — Я никуда не уйду. И до конца сегодняшнего дня я покажу вам кое-что такое, что изменит все.
Глаза Артема сузились еще сильнее, он пытался уловить подвох.
— Что именно?
Дарина поднялась, легким движением стряхнув белое перышко с плеча.
— Я покажу вам, что это совершенно нормально — позволить кому-то новому заботиться о вас. Даже тогда, когда ваше сердце разбито вдребезги.
Именно в этот момент из коридора послышались тяжелые, ритмичные шаги. Детские лица мгновенно побледнели от страха.
— Он идет, — прошептал Денис, пятясь к стене. — Папа будет так зол из-за этого беспорядка…
То, что произошло дальше, шокировало всех в этом огромном доме. Включая мужчину, который последние полгода жил с непоколебимой уверенностью, что до его сыновей невозможно достучаться. Но чтобы понять весь вес этого момента, нужно вернуться немного назад и взглянуть на самого отца.
Полгода назад Максим Терещенко сидел в своем угловом кабинете на сорок пятом этаже главного офиса «Терещенко Девелопмент» в центре Киева. Он пустым взглядом смотрел на экран смартфона, который разрывался от звонков уже в третий раз за утро. С неприятным чувством в груди он понимал: это либо его личная ассистентка с очередным кризисом вокруг нянь, либо звонок из частной гимназии, где учились мальчики. Он оказался прав — случилось и то, и другое.
— Максим Викторович, — напряженно произнесла ассистентка Кристина, как только он поднял трубку. Ее голос дрожал от стресса. — У меня для вас плохие новости. И еще худшие новости.
Максим потер виски. Знакомая пульсирующая боль снова начала сжимать голову тисками.
— Давай сначала плохие.
— Звонили из гимназии «Эрудит», — отчиталась Кристина. — Мальчики устроили масштабную битву едой в столовой, заперли свою классную руководительницу в подсобке со швабрами, а потом отказались вылезать из игрового туннеля на площадке, когда начался урок.
Максим тяжело вздохнул. Казалось, будто весь мир обрушился ему на плечи.
— А самые худшие?
— Няня номер семнадцать только что уволилась, — голос Кристины упал до шепота. — Антонина Петровна оставила ключи на столе. Она сказала, цитирую: «В этих детях бесы сидят, и никакие миллионы не стоят того, чтобы я рисковала своей нервной системой».