Но Остап почувствовал странное, почти магнетическое притяжение. Казалось, будто это тяжёлое, утробное рычание проникло прямо ему в грудь и зацепилось за ребро.
В этом лае была невыносимая боль. Она была сырой, раненой и до ужаса знакомой. Ветеран тяжело сглотнул, пытаясь подавить воспоминания, которые внезапно начали всплывать из темноты — шум боя, адскую жару, запах пыли и беспросветную тьму.
— Не волнуйтесь, — добавила Оксана, почувствовав его колебание. — Вы даже близко к нему не подойдёте. Мы покажем вам самых ласковых собак, чьи породы специально выведены для того, чтобы стать надёжными поводырями.
Остап медленно кивнул, хотя холодный тревожный ком всё ещё стоял где-то под ложечкой. Пока Оксана вела его мимо рядов стандартных вольеров, он никак не мог избавиться от острого предчувствия, что за тем яростным рёвом его что-то ждёт.
Что-то сломленное. Что-то такое, что напоминало взгляд в зеркало, которого он больше никогда не сможет увидеть.
Они миновали группу из трёх кинологов в фирменных синих поло, которые столпились у двери подсобки. Мужчины разговаривали приглушёнными голосами, но они не учли, насколько острым бывает слух незрячего человека. Остап уловил каждый слог.
— Тор сегодня утром опять сорвался с катушек, — прошептал один из них, и в его голосе чувствовался откровенный страх.
— Он погнул прутья в вольере, представляешь? — добавил другой с ноткой отвращения. — Этот пёс — настоящий монстр. Без шуток. Его надо было тихо усыпить, а не держать здесь, рядом с нормальными собаками.
— Ну да, но Захарчук говорит, что усыпить его — это жестокость, учитывая его послужной список. Хотя, откровенно говоря, к нему всё равно никто не решается подойти.
Оксана громко и демонстративно откашлялась. Это был резкий звук, призванный немедленно прекратить сплетни подчинённых.
— Ребята, пожалуйста. Давайте потише.
Кинологи мгновенно напряглись, бормоча какие-то извинения, когда Остап поравнялся с ними. Но напряжение от их слов всё ещё висело в воздухе, словно густой сигаретный дым. Остап нахмурился. Имя эхом отдавалось в его сознании.
— Тор… — тихо произнёс Остап, словно пробуя это имя на вкус.
Оксана замялась. Было очевидно, что этот вопрос застал её врасплох.
— Он… один из наших ветеранов-кинологов. Немецкая овчарка. С высочайшим уровнем подготовки.
— Но теперь крайне опасен, судя по тому, что я только что услышал, — заметил Остап, глубоко нахмурив брови. — Что с ним случилось?
Женщина тяжело, протяжно вздохнула. Казалось, она взвешивала, какую часть правды стоит рассказать.
— Тор когда-то был лучшей полицейской собакой в городе. Работа в КОРДе, элитное выслеживание, поиск взрывчатки, задержание вооружённых преступников — что бы вы ни назвали, он был золотым стандартом. Их абсолютным максимумом.
Она сделала паузу и понизила голос:
— Но после того как его напарник погиб при исполнении служебных обязанностей… Тор изменился.
Её голос перешёл почти на шёпот:
— Он стал абсолютно непредсказуемым. Чрезвычайно агрессивным. Очень территориальным. Он бросался на двух наших сотрудников, а в прошлом месяце едва не сломал руку опытному кинологу.
Остап слушал её, чувствуя, как холодный узел в груди затягивается ещё туже. Он знал, что такое горе. Он точно знал, как потеря близких выворачивает и ломает даже самых сильных, превращая их в неузнаваемые тени самих себя.
— Мы держим его здесь, потому что его невозможно безопасно перевезти в другое место, — продолжила Оксана, и в её голосе зазвенели виноватые нотки. — Но, откровенно говоря, он не подлежит адопции. Он не поддаётся дрессировке. Он едва терпит людей, которые просто подсовывают ему миску с едой под дверцу вольера.
Остап слегка склонил голову, переваривая эту информацию.
— И всё же… он до сих пор здесь.
Оксана кивнула, хотя мужчина и не мог этого увидеть.
— Потому что до своего срыва он спас десятки жизней. Господин Захарчук, наш директор, убеждён, что эта служба дала ему право дожить свои дни в тепле, какими бы тяжёлыми ни были эти дни.
Остап позволил тишине повиснуть ещё на мгновение, впитывая всю трагичность этой ситуации.
— Я слышал его раньше. Тот лай. Он совсем не звучал как злость.
Оксана замялась, её шаги замедлились.
— Остап, при всём уважении… Тор бросался на каждого без исключения человека, который подходил к нему ближе чем на три метра, с того самого дня, как погиб его напарник. Что бы вы там ни услышали… это не было спокойствием.
Но инстинкты бывшего военного, отточенные годами выживания на передовой, подсказывали совсем иное. Под этим жёстким, гравийным рычанием скрывался другой слой. Боль. Растерянность. Отчаянная тоска.
Пока они шли дальше, Остап почувствовал, как энергетика в здании снова изменилась. Слабая вибрация прошла сквозь толстые подошвы его ботинок — это был ритмичный, тяжёлый стук больших лап, меривших шагами пространство за стальными прутьями. Тор знал, что они здесь. И он ждал.
Коридор сузился, когда Оксана повела Остапа глубже в закрытое крыло. Атмосфера изменилась даже физически. Здесь было холоднее, воздух казался гуще, словно сами бетонные стены впитали в себя воспоминания о чьём-то отчаянии. Трость Остапа тихо постукивала по полу, словно метроном в этой напряжённой тишине.
И вдруг, без всякого предупреждения, тишина разлетелась вдребезги.
Громоподобное рычание разорвало воздух совсем рядом — слишком рядом. Металл с глухим лязгом содрогнулся, когда что-то массивное врезалось в прутья с такой силой, что, казалось, стены затряслись.
Остап замер, его сердце гулко ударило о рёбра. Этот звук невозможно было ни с чем спутать: слепая ярость, первобытная сила и невыразимое горе, обрушившиеся вперёд, как штормовая волна.
Оксана вскрикнула, её рука мёртвой хваткой вцепилась в предплечье Остапа.
— Тор! Назад! — выкрикнула она срывающимся голосом.