Но пёс не отступил. Рычание взорвалось снова, на этот раз ещё громче, исполненное сырой, пугающей ярости. Остап не видел зверя за решёткой, но он чувствовал его. Он мог представить каждый напряжённый мускул, оскаленные клыки, массивные лапы, скребущие бетон в безумном, неистовом ритме.
С конца коридора бросились кинологи.
— Отойдите от вольера! — крикнул один из них. — Не подпускайте его близко!
Остап затаил дыхание. Он не чувствовал страха. Напротив, что-то странно притягивало его. Вибрация рычания Тора отзывалась в его собственной груди, тревожа воспоминания, которые он годами пытался похоронить.
Оксана заслонила Остапа собой, пытаясь стать живым щитом.
— Стойте за мной. Он очень опасен.
Но вдруг агрессия дала сбой. На какое-то неуловимое мгновение. Между двумя дикими вспышками лая Остап услышал это — резкий, прерывистый вдох собаки. Пауза. Вспышка растерянности. Почти… узнавание.
Остап слегка наклонил голову, полностью сосредоточившись на звуке.
— Он остановился.
Оксана покачала головой, тянув его за собой.
— Нет, он просто ещё сильнее разозлился. Пойдёмте, нам нужно быстро пройти мимо.
Но Остапа это не убедило. Тор снова залаял, но на этот раз тембр изменился. Это уже была не просто слепая агрессия. Под шумом скрывалось что-то раненое.
— Это не просто злость, — прошептал Остап, почти самому себе.
Тор внезапно снова бросился вперёд с глубоким, утробным рычанием, настолько мощным, что вся передняя стенка вольера затряслась в раме. Кинологи перехватили длинные шесты с транквилизаторами, занимая позиции на случай, если зверь прорвётся сквозь сталь. Однако Остап, вопреки логике, сделал шаг ближе.
Оксана схватила его за руку, и в её голосе зазвенела паника:
— Остап, остановитесь! Он перегрызёт эти прутья, если придётся!
Остап не стал подходить вплотную, но и не отступил. Он стоял на своём и просто слушал. Слушал по-настоящему.
Дыхание Тора было частым, отчаянным. Его когти царапали пол, но это уже не была стойка для нападения. Это было похоже на бессилие. Звучало так, будто он пытался прорваться к чему-то, что находилось вне его досягаемости.
На мгновение Тор затих. В воздухе висело только тяжёлое, прерывистое дыхание. А потом, в внезапной перемене, заставившей замереть всех в коридоре, лютая немецкая овчарка издала тихое, дрожащее поскуливание.
Оксана моргнула, ошеломлённая. Кинологи чуть опустили свои шесты, не веря собственным глазам. Тор никогда не издавал такого звука. Ни для кого.
Остап медленно выдохнул. Что бы Тор ни почувствовал в слепоте ветерана, это поразило пса до самой глубины души.
— Что он делает? — прошептал один из кинологов.
— Понятия не имею, — пробормотал другой. — Он никогда не замирает. Он всегда бросается.
Оксана попыталась вернуть контроль над ситуацией.
— Пожалуйста, мы не должны это поощрять. Тор нестабилен. Пойдёмте, Остап. Собаки, которых мы хотим вам показать, ласковые, обученные и готовы стать вашими друзьями.
Остап мягко перебил её, и его голос разрезал её заученную речь:
— А что, если тот, кто должен стать моим другом… это он?
Оксана замерла. Кинологи напряглись, поражённые самой абсурдностью этого вопроса.
— Остап, — сказала она осторожно, словно обращаясь к ребёнку, который не понимает, что играет с огнём. — Тор — не вариант. Он — угроза.
Остап медленно покачал головой.
— Не для меня.
Тор сделал ещё один шаг ближе к решётке. Звякнул тяжёлый металлический ошейник. Собака склонила свою массивную голову, громко втягивая воздух, пытаясь распознать запах, погребённый под шрамами и временем.
Остап поднял руку и коснулся своей груди, прямо там, где билось сердце.
— Боль. Потеря. Он чувствует то, что внутри меня.
— Даже если это правда, это не делает его безопасным, — неуверенно возразила Оксана.
— Это делает его понятным, — ответил мужчина.
Остап наконец нарушил тишину, и его голос разрезал напряжение:
— Я хочу знать, что с ним случилось. Расскажите мне. Почему он такой?
Комната затихла. Даже Тор, казалось, замер, насторожив уши в сторону голосов. Оксана переглянулась с кинологами, а затем тяжело вздохнула, признавая поражение.
— Хорошо. Вы имеете право знать. Но, пожалуйста, поймите: история Тора очень тяжёлая. Он работал с офицером полиции Максимом Данилюком четыре года. Они были неразлучны. Тора не просто тренировали — его любили.
Тор издал слабое, утробное дыхание при упоминании напарника.
— Год назад, — продолжила Оксана, глядя на собаку, — во время масштабного рейда на заминированный склад оружия прогремел взрыв. Офицер Данилюк не выжил. Тор уцелел. Но в тот момент, когда спасатели пытались оттащить его от тела напарника, он сорвался. Он бросался на каждого, отказываясь покидать место трагедии.
Рука Остапа сжала рукоять трости так сильно, что костяшки побелели. Его голос едва перешёл в шёпот, хриплый от эмоций:
— Он потерял побратима на поле боя.
— Собаки не понимают травму так, как мы, Остап, — печально кивнула Оксана. — Они просто чувствуют нестерпимую боль и защищают то, что осталось. Для Тора эта боль стала всем.
Остап тяжело сглотнул. Ком в горле отдавал пеплом.
— Его горе… Оно мне знакомо.
— Почему знакомо? — тихо спросила Оксана.
Остап замялся. Он нечасто говорил о том дне, когда его жизнь закончилась и началась заново.
— Потому что я был там, когда мой взвод накрыла вражеская артиллерия. Я слышал взрыв. Я почувствовал адскую жару. А потом я очнулся в темноте, и мне сказали, что я больше никогда не увижу света.