Медики действовали молниеносно. Они осторожно, но быстро переложили потерявшего сознание мальчика и трёх закутанных младенцев на каталку. Бизнесмен не отпускал их до последней секунды, шёл рядом, прикрывая от снега, пока его дорогое кашемировое пальто не заменили специальными спасательными термоодеялами из фольги.
Внутри реанимобиля было значительно теплее, горел яркий люминесцентный свет, но воздух всё ещё казался ледяным от невероятного напряжения. Фельдшеры работали чётко и слаженно, словно единый механизм: подключали крошечные датчики, проверяли слабый пульс малыша, обкладывали тройняшек химическими грелками. Максим запрыгнул внутрь, даже не дожидаясь разрешения медиков. Он просто тяжело сел на откидное сиденье рядом. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках, а руки всё ещё мелко дрожали после пережитого шока.
Он неотрывно смотрел, как один из младенцев тихо, едва слышно и жалобно запищал под кислородной маской. Мальчик едва заметно шевельнулся на носилках, сморщил бледный лоб, но так и не пришёл в себя. Максим склонился над ними. В его груди разливалось что-то совершенно новое, странное и тяжёлое — тупая, ноющая боль, которой он не мог найти никакого логического объяснения.
За свои сорок с лишним лет он видел многое: выигрывал самые жёсткие государственные тендеры, строил с нуля огромные корпорации, зарабатывал миллионы и терял их. Но ничто, абсолютно ничто в его распланированной жизни не заставляло его чувствовать подобное. Этот пронзительный страх за чужих детей был сильнее страха потерять весь свой бизнес.
Он наклонился ещё ближе и невероятно осторожно, кончиками пальцев, подоткнул край шуршащего термоодеяла у самого маленького малыша, панически боясь его разбудить.
— Теперь вы в безопасности, — едва слышно прошептал он в гудение медицинских приборов. И эти слова, казалось, были обращены в равной степени и к замёрзшим детям, и к нему самому.
Скорая мчалась по заснеженным улицам вечернего Киева. Пронзительная сирена разрывала глухие пробки на Европейской площади, заставляя водителей жаться к обочине. Снег яростно бил в маленькие окна реанимобиля, но внутри машины Максим слышал только тихое, прерывистое дыхание мальчика и сопение малышей. Он сидел там, совершенно забыв о совете директоров, о неподписанных важных контрактах, о сорванных дедлайнах и своём привычном расписании. Всё это превратилось в пыль.
Впервые за много лет одинокой жизни на вершине к нему пришло до боли простое осознание: деньги не могут исправить всё в этом мире. Но любовь, возможно, способна на это. Глядя на измученное, бледное личико маленького героя, Максим дал себе молчаливое, нерушимое обещание: «Я не уйду. Только не в этот раз и не от вас».
Скорая резко затормозила перед освещённым приёмным отделением Первой столичной детской клиники. Врачи и медсёстры уже ждали их на улице с тёплыми одеялами и каталками. Максим выскочил следом за носилками и не отставал ни на шаг. Он сопровождал процессию длинными коридорами до самых автоматических дверей отделения интенсивной терапии, куда его уже не пустили.
В коридорах больницы было ослепительно светло, стойко пахло антисептиками, лекарствами и тревогой. За стеклянными дверями палаты медики двигались молниеносно: проверяли дыхание малышей, ставили капельницы, мерили температуру мальчику, обкладывали их специальными согревающими лампами, чтобы побороть тяжёлое переохлаждение. Максим стоял у дверей, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он никогда ещё в своей взрослой жизни не чувствовал себя таким беспомощным. Минуты ожидания снова превратились в мучительную вечность.
Наконец двери реанимации открылись, и к нему подошёл дежурный врач — пожилой мужчина с глубокими морщинами на лбу, но удивительно добрыми, умными глазами. Это был заведующий отделением неонатологии.
— Вы отец? Или, может быть, родственник? — тихо спросил Пётр Иванович, устало снимая очки и протирая их краем халата.
Максим на миг замялся, почувствовав странный укол в сердце.
— Нет… Я просто случайно увидел их в парке. Из окна машины, — так же тихо, словно оправдываясь, ответил миллиардер. — Что с ними, доктор?
Врач печально, с пониманием кивнул и посмотрел через стекло палаты на мальчика, к которому как раз подключали монитор сердечного ритма.
— Он не их брат и уж тем более не отец, как мы сначала подумали. Он сам ещё совсем ребёнок. Судя по состоянию его одежды, синякам, ужасному истощению и застарелому кашлю — он беспризорный. Мальчик давно жил на улице, — тяжело вздохнул Пётр Иванович. — Чудо, что он вообще смог нести такой груз.
Максим почувствовал, как в горле встал жёсткий, колючий ком, мешавший дышать.
— Но ведь он нёс их… сквозь метель. Держал так крепко, словно это его собственные дети. Он падал и закрывал их собой, — едва слышно, с трепетом в голосе произнёс Ковальчук.
Врач тепло улыбнулся уголками губ:
— Знаете, за сорок лет практики я усвоил одно: иногда те, у кого в этой жизни нет абсолютно ничего, обладают самыми большими сердцами. Мы стабилизировали их. Они будут жить.