Он снова перевёл взгляд прямо на Алину, которая уже не могла сдерживать эмоции.
— Профессор Романова, вы действительно невероятно талантливы. Ваши работы по топологии — это настоящий прорыв. Но гениальность без человечности — это просто холодный свет. Он режет глаза, но не освещает ничего из того, что на самом деле имеет значение в этой жизни.
Он развернулся и направился к выходу, оставляя позади пять досок безупречной математики и целый зал людей, которые сейчас молча переосмысливали всё, что знали о себе и других. У самой двери он на секунду остановился и бросил через плечо:
— Кстати, у этого уравнения есть ещё одно решение. Гораздо более элегантное, чем первое. Возможно, профессор Романова захочет найти его сама.
А потом он просто ушёл. Алина осталась стоять за трибуной, и горячие слёзы, которые она больше не могла сдерживать, стремительно покатились по её щекам на глазах у пятисот свидетелей её величайшего унижения и его абсолютного величия.
Тем же вечером Алина сделала то, чего никогда не делала за все три года своей работы в Столичном университете. Она спустилась в подвал старого корпуса, где находилась комната отдыха технического персонала и склады с инвентарём. Она нашла Илью в его привычной каморке — крошечной комнатушке без окон, где стойко пахло дешёвым промышленным средством для мытья полов и, казалось, самой безнадёжностью. Он стоял спиной к двери и механически расставлял пластиковые бутылки с полиролью, словно сегодня утром не произошло ничего экстраординарного.
— Нам нужно поговорить, — тихо сказала она, остановившись на пороге.
Он даже не обернулся, его руки продолжали переставлять бутылки.
— Нам не о чем говорить. Вы мне ничего не должны, профессор Романова.
Она сделала шаг в это тесное пространство и плотно прикрыла за собой дверь. Её дорогие брендовые туфли на тонких каблуках выглядели совершенно нелепо на потрескавшемся бетонном полу подвала.
— Я должна вам извинения. И объяснение. Если вы, конечно, позволите мне его дать.
Следующий час говорила она. Она рассказывала о своём детстве в том элитном особняке под Конча-Заспой, похожем на золотую клетку. Она описывала невыносимое давление от того, что была единственным ребёнком двух гениальных родителей, и тот парализующий страх показаться им хотя бы на миллиметр менее совершенной. Она рассказывала о званых ужинах, где зарубежные лауреаты Нобелевской премии и почтенные академики обсуждали её научный потенциал в третьем лице, словно её самой, живой девочки, там вообще не было.
Она говорила о преподавателях, ставивших перед ней невыполнимые требования, и об отношениях, которые всякий раз распадались, потому что она не могла перестать соревноваться со своими партнёрами даже на мгновение, чтобы просто почувствовать человеческую близость. Он слушал её, не перебивая, лишь изредка кивая, словно её слова только подтверждали то, о чём он и так уже догадался. Когда она наконец замолчала, тяжело дыша, он повернулся к ней.
— Я искал информацию о вас, — тихо сказал он. — Ещё после того первого вечера. Я знаю о ваших статьях, ваших исследованиях, ваших блестящих достижениях. Вы действительно гениальны, профессор Романова. Но гениальность без человечности — это просто холодный свет. Он не согревает.
Слёзы хлынули из её глаз — горячие, неудержимые, смывая остатки идеального макияжа. Годы подавленных эмоций, которые она прятала за фасадом «железной леди», прорвали плотину.
— Кто вы такой на самом деле? — спросила она сквозь слёзы, глядя на него снизу вверх.
И он рассказал ей всё. О гранте в Кембридже в шестнадцать, о Филдсовской премии в девятнадцать, о страшном диагнозе матери и о том невозможном выборе между собственным блестящим будущим и её угасающей жизнью. Он рассказал о трёх работах в Киеве, о бессонных ночах и о том, как смотрел, как она тает на глазах, несмотря на все его сверхчеловеческие усилия.
— Она была простой учительницей украинского языка, — сказал он, и его голос дрогнул под тяжестью воспоминаний. — Её скромной учительской зарплаты едва хватало на жизнь. Но она отдала мне абсолютно всё. Когда она заболела, я искренне верил, что мой успех сможет её спасти.
Он сделал мучительную паузу, сглатывая ком в горле.
— Я думал, что математика способна решить любую проблему в этом мире, если ты достаточно умён. Я жестоко ошибался.
Он прислонился спиной к холодной стене каморки.
— Все эти престижные награды, всё это мировое признание — ни одно из них не имело никакого значения, когда ей понадобилось то экспериментальное лечение. Администраторам клиники было совершенно наплевать на мою Филдсовскую медаль, когда я не смог перевести им двести тысяч евро. Она умирала, сжимая мою руку, и просила прощения за то, что разрушила мою жизнь. Вы можете себе это представить? Она умирала в муках, а беспокоилась о моей карьере!
Алина неожиданно для самой себя опустилась на перевёрнутое пластиковое ведро, совсем забыв о своём костюме за тысячу долларов. Она впервые видела его так ясно — не как соперника, не как подчинённого, а как человека с огромным сердцем.
— Вы пожертвовали всем ради неё, — прошептала она.
— И я бы не изменил своего решения, — твёрдо ответил он. — Любовь — это не о том, чего ты достигаешь. Это о том, чем ты готов пожертвовать. Моя мать научила меня этому. Я лишь жалею, что понял это так поздно.
Эти слова повисли между ними в тесном пространстве, тяжёлые от смыслов, которые ни один из них ещё не был готов признать вслух. Она медленно поднялась, чтобы уйти, но задержалась у двери.
— Университет предложит вам должность. Декан звонил мне час назад. Они хотят, чтобы вы возглавили новую исследовательскую инициативу на кафедре. С полным финансированием.
Он отрицательно покачал головой:
— Я больше не готов к этой жизни. К этому бесконечному давлению. К крысиным бегам и постоянной необходимости кому-то что-то доказывать. Я просто не смогу.
Она долго изучала его взглядом. Она видела уже не уборщика и не гения, а сломленного мужчину, застрявшего между двумя мирами.
— А что, если вам не придётся делать это в одиночку?
Этот вопрос удивил их обоих. Она быстро вышла в коридор, прежде чем он успел ответить, но зерно уже было посеяно. Они оба почувствовали, как между ними сдвинулась какая-то фундаментальная тектоническая плита. Идя под дождём к своей машине, Алина думала о той женщине, которой была ещё сегодня утром. Эта женщина теперь казалась ей совершенно незнакомой.
Илья решил не только её уравнение на доске. Он решил что-то в ней самой — то, что она даже не считала сломанным.