Сейчас, в настоящем, по её щеке скатилась одинокая слеза. Нарушила ли она это обещание сегодня? Ей не угрожала физическая опасность. Но её маме… маме причиняли страшную боль. Не её телу, а её душе.
Её достоинство топтали в грязь. Тимур Валуев пытался сломать её, унизить ради собственного удовольствия и смеха толпы. В тот момент Соломия решила, что это можно приравнять к серьёзному вреду. И она открыла дедушкин сундук.
Дедушка Михаил умер два года назад, оставив в её жизни пустоту, которую невозможно было заполнить. Но его уроки остались, навсегда врезавшись в её мышечную память. Он оставил ей большой дар, но одновременно и тяжёлое бремя.
Увидев, что настроения в зале окончательно обернулись против него, Тимур прибег к последнему прибежищу любого загнанного в угол негодяя — к крикам и угрозам.
— Убирайтесь вон! — зарычал он, указывая дрожащим пальцем на дверь. — Обе! Пошли вон из моего клуба! Ты уволена! — добавил он, глядя на Екатерину с чистым ядом в глазах.
— А ты… — он повернулся к Соломии. — Если я ещё хоть раз увижу тебя рядом с этим местом, я вызову полицию. Это было нападение. Обыкновенная уголовщина!
Екатерина вздрогнула, но Соломия даже не шевельнулась.
— Вы не позвоните в полицию, — сказала она лишённым эмоций голосом. — Потому что тогда вам придётся объяснять патрульным, почему вы вообще устроили драку с тринадцатилетней школьницей. Вам придётся рассказать, как вы угрожали ей и её матери. Думаете, они поверят, что жертва здесь вы?
Лицо Тимура из багрового стало мертвенно-бледным. Девочка была права. Он оказался в ловушке, которую сам же и построил. Вокруг стояло с десяток свидетелей. Его репутация, его карьера, его раздутое эго — всё это сейчас рассыпалось в прах.
— Я сказал, вон отсюда! — наконец отчаянно закричал он, и его голос жалко сорвался на высоких нотах.
Екатерине больше не нужно было повторять дважды. Она сильно дёрнула дочь за руку.
— Пойдём, доченька. Пожалуйста.
Соломия позволила матери вывести себя с татами. Она неторопливо забрала свои старые кроссовки и рюкзак. Направляясь к выходу, они проходили мимо длинной стеклянной витрины с кубками, которые так ярко блестели. Теперь все эти награды казались совершенно пустыми, дешёвыми пластиковыми символами фальшивого величия.
Максим сделал шаг навстречу, когда она проходила мимо него.
— Это было невероятно, — тихо сказал он, и в его голосе звенело искреннее восхищение. — Твой дедушка… наверное, он был великим человеком.
Соломия остановилась и посмотрела на него. Впервые за весь этот долгий вечер она искренне, хоть и немного устало, улыбнулась.
— Да, — ответила она. — Он был лучшим.
А потом они с матерью растворились в прохладном ночном воздухе столицы, оставив позади элитный спортклуб, который теперь погрузился в полный хаос.
Ученики, оставшиеся в зале, неловко переминались с ноги на ногу, не зная, что делать дальше. Их непоколебимого тренера разбили и унизили. Фундамент их тренировок, их слепая вера в его авторитет были уничтожены дотла. Тимур стоял посреди мата, и его «королевство» вдруг сжалось до размеров одной комнаты. Он посмотрел в лица своих парней и впервые не увидел там ни обожания, ни уважения.
Он видел там жалость, презрение и глубокое сомнение. Тишину наконец нарушил Богдан. Он молча подошёл к скамье, закинул спортивную сумку на плечо и направился к двери, не сказав ни слова на прощание. Другой ученик последовал его примеру, потом ещё один. Через несколько минут огромный зал опустел. Остались только Тимур и Максим.
Валуев тяжело посмотрел на своего последнего ученика.
— Чего ты ждёшь? — рявкнул он. Это была жалкая, угасающая попытка вернуть свой прежний тон. — Давай, иди за ними. Проваливай отсюда.
Максим медленно покачал головой.
— Я ухожу не потому, что потерял к вам уважение, тренер. Я ухожу потому, что только что понял: всё это время я не учился здесь ничему по-настоящему важному.
Он дошёл до двери, потом на секунду остановился и бросил последний взгляд на сломленного мужчину, который одиноко стоял посреди зала.
— Вы очень много говорили о силе и дисциплине, — сказал Максим. — Но в мизинце той маленькой девочки было больше и того, и другого, чем в вас во всём. Вы научили нас, как драться. А её дедушка научил её, зачем драться. И сегодня вы наконец почувствовали эту разницу на собственной шкуре.
Максим вышел, тихо прикрыв за собой тяжёлую дверь. Тимур Валуев остался совершенно один, вдыхая запах моющего средства, дорогого паркета и собственного грандиозного краха.
Дорога домой прошла в полном молчании. Тусклые фонари спальных массивов Оболони отбрасывали на тротуар длинные, причудливые тени, которые, казалось, танцевали где-то на грани периферийного зрения. Екатерина так крепко сжимала руку дочери, словно боялась, что та может в любой момент раствориться в воздухе.
Женщина снова и снова прокручивала в голове сцены этого вечера. Всё это напоминало какой-то сюрреалистический сон. Жестокие насмешки. Дикий вызов. Спокойный, ледяной голос её дочери. Размытое движение в воздухе. Звук удара. И то, как этот массивный, самоуверенный мужчина рухнул на пол. Мозг Екатерины просто отказывался это обрабатывать.
Она знала, что её отец когда-то служил. Она видела, как он показывал Соломии какие-то приёмы самообороны на даче. Но она всегда думала, что это просто такая игра — способ дедушки провести время с внучкой, научить её быть чуть увереннее в себе, уметь постоять за себя во дворе.
Она никогда, ни при каких обстоятельствах не могла представить такого.
Когда они наконец добрались до своей маленькой, но аккуратной квартиры на третьем этаже старого кирпичного дома, тишина между ними стала густой и почти осязаемой. Екатерина молча пошла на кухню и поставила чайник, двигаясь на полном автопилоте. Соломия шмыгнула в свою комнату и тихо прикрыла дверь.
Екатерина опёрлась на кухонную столешницу, ожидая, пока закипит вода. Кем на самом деле была её маленькая девочка? И кем на самом деле был её отец?
Всю её сознательную жизнь он был тихим, добрым человеком. Он чинил ей велосипед, когда она была маленькой, помогал с математикой и вёл её под венец. Он был её скалой — человеком простых привычек и невероятно глубокой, безусловной любви. И сейчас она никак не могла совместить образ этого тёплого человека с той смертоносной эффективностью, которую только что увидела в руках своей дочери. Эффективностью, которой, без сомнения, он сам её научил.
Чайник резко засвистел, разрывая тишину пустой квартиры. Екатерина разлила кипяток в две большие кружки — её руки всё ещё мелко дрожали. Она бросила в каждую по пакетику ромашкового чая и осторожно понесла их в комнату Соломии.
Она тихонько постучала.
— Соля? Можно войти?
— Угу, — донеслось приглушённо из-за двери.