Её мысли снова и снова уносились в далёкое прошлое. Именно здесь, в этой самой комнате, она впервые держала на руках новорождённую Верочку. Здесь же, после тяжёлой изнурительной смены на местной ферме, ночами шила дочери лучшее платье на школьный выпускной. Каждая трещинка на белёной стене, каждая царапина на крашеном полу напоминала ей о прожитых годах, о радостях и печалях.
Мария Ивановна невольно перевела взгляд на старый деревянный комод у стены. Там, рядом с вышитым рушником, в простой деревянной рамке стояла чёрно-белая фотография её покойного мужа.
Со снимка Николай смотрел на неё таким, каким был в день их свадьбы. Высокий, плечистый, с тем самым своим фирменным хитрым прищуром и простым букетом полевых васильков и ромашек в крепких руках. Не выдержав, она тихонько поднялась с кровати, ступая босиком по тканому коврику, и подошла к комоду.
Её рука дрожащими пальцами коснулась холодного стекла.
— Коля, мой родной… — прошептала она в ночную тишину, и по морщинистой щеке покатилась слеза. — А что бы ты сказал на всё это? Уехать? Бросить наше гнездо?
В памяти мгновенно всплыли яркие кадры давно минувших дней, словно старое кино.
Вот Николай рубит дрова в крепкий январский мороз, переводит дух, оглядывается на неё и звонко смеётся.
— Мария, ну чего ты стоишь на таком холоде в одной кофте! Чай с калиной стынет, беги в дом!
Или вот он чинит поваленный бурей деревянный забор, а она ругает его с крыльца.
— Опять ты всё сам тянешь! Позови уже дядю Василия из соседнего двора, пусть поможет!
— Да кто же лучше меня для своего двора сделает? — только и отвечал он с добродушной улыбкой, вытирая пот со лба.
А потом Мария Ивановна вдруг вспомнила тот страшный, чёрный день, когда Николая не стало. Как холодным пасмурным утром она долго-долго стояла у этого самого окна, не в силах поверить, что его сильные руки больше никогда не согреют её плечи, что его густой бас больше не наполнит этот дом жизнью. Тогда она впервые почувствовала, как дом опустел навсегда.
— Ты бы точно никуда не уехал! — тихо, но твёрдо произнесла она фотографии. — Ты бы остался здесь, на своей земле!
Слёзы тугим комом подступили к горлу, но женщина крепко сжала кулаки, стараясь взять себя в руки. И тут с кровати послышалось тихое, успокаивающее мурлыканье Муси. Казалось, животное почувствовало её нестерпимую душевную боль и спешило утешить.
Мария Ивановна вернулась под одеяло. Теперь на душе у неё стало немного спокойнее. Николай будто шепнул ей оттуда, из вечности, что этот дом — и его частичка, его душа, и покинуть его — всё равно что предать их память.
В тревожной полудрёме, то и дело просыпаясь от собственных тяжёлых мыслей, женщина кое-как дождалась рассвета. Едва начало светать, она накинула тёплую фуфайку и вышла на крыльцо. Лёгкий утренний мороз приятно щипал щёки, а дыхание сразу превращалось в густое облачко пара. Воздух пах снегом и дымком от соседских печей.
Руки машинально плотнее натянули шерстяной платок на груди.
— Ты чего это так рано не спишь, соседка? — неожиданный голос Надежды Петровны, которая как раз вышла кормить кур за межой, заставил её вздрогнуть.
— Да как-то не до сна мне, Надя… — вздохнула Мария Ивановна, опираясь на деревянные перила крыльца и вглядываясь в тёмную полосу леса на горизонте. — Всё думаю. Ну как же всё это можно вот так взять и бросить?
— А бросать, видно, придётся, — сочувственно отозвалась соседка. Она подошла ближе к невысокому забору и поправила свой цветастый платок. — Ты что, и правда насовсем решила в Киев ехать? Оставляешь нас?
— Вера очень уговаривает. Говорит, возраст у меня уже такой, здоровье подводит. Надо быть ближе к детям, к врачам…
— А ты сама-то хочешь в эти каменные джунгли? — прямо, по-простому спросила Надежда Петровна, пристально глядя ей в глаза.
Мария Ивановна долго молчала, нервно теребя бахрому на своём платке.
— Знаешь, что я тебе скажу, соседка? — Надежда Петровна не стала ждать ответа. — Тебе здесь, на своей земле, куда лучше будет. Воздух чистый, люди свои. Но кто же нас, старых, спрашивает? У них же, у молодых, всё всегда «для нашего же блага» делается.
Она тяжело вздохнула, глядя на заснеженный двор подруги.
— Ты только главного не забудь, Мария. Муся твоя тебе дороже всех столиц на свете. Ведь если бы не та кошка, лежала бы ты уже давно на кладбище рядом со своим Николаем.
Мария Ивановна резко подняла голову и в упор посмотрела на соседку.
— Думаешь, я этого не знаю, Надя? Каждый день Бога за неё благодарю.
