Начались судебные слушания. И с каждым новым заседанием я видела, как маска Олега сползает всё ниже. Тот уверенный в себе мужчина, который стоял в нашей роскошной гостиной и холодным тоном приказывал мне собирать вещи, теперь сидел сгорбившись за столом ответчиков, покрываясь липким потом под шквалом вопросов, на которые не имел ответов.
Максим разбивал его позицию в пух и прах, словно стакан под ударом молотка. Каждый раз, когда адвокат Олега пытался преуменьшить мою роль в создании бизнеса, мой защитник доставал новые доказательства. Электронные письма с моими правками к договорам, квитанции об оплате налогов с моих карт, контракты, где моя подпись стояла рядом с его. С каждой новой бумагой Олег словно физически становился меньше.
А ещё там была она. Карина. Она не пропускала ни одного заседания. Сидела на задней скамье, скрестив руки, и прожигала меня полным ненависти взглядом.
Она хотела, чтобы я чувствовала себя слабой. Раздавленной. Невидимой. Но чем дольше она там сидела, тем сильнее проявлялась её собственная горечь. Люди в зале — помощники судьи, вольные слушатели — перешёптывались, глядя на неё. Все видели нервную, злую девушку, которая не могла найти себе места, тогда как я сидела с прямой спиной, безупречная и непоколебимая.
Переломный момент наступил во время перекрёстного допроса. Мой адвокат встал, подошёл ближе к трибуне и спросил ледяным тоном:
— Скажите суду, вы выгнали свою жену из общего дома посреди ночи без каких-либо доказательств её вины? Без какого-либо обсуждения? Лишь на основании голословных заявлений третьего лица?
Олег начал запинаться. Он нервно сглотнул и метнул взгляд в сторону Карины, ища поддержки. Но она не могла ответить за него. Он был совершенно один на этой трибуне, захлёбываясь последствиями собственных решений.
Я не улыбалась. Я не злорадствовала. Я просто сидела там, и моё молчание кричало громче любых слов.
Тем же вечером, когда я вышла из здания суда, Карина догнала меня на парковке. Её голос сочился ядом, но в нём уже слышались нотки отчаяния.
— Ты думаешь, что победила? — прошипела она. — Ты просто жалкая. Мой отец никогда тебе этого не простит!
Я медленно обернулась. Я смотрела ей в глаза, не моргая.
— Ему не нужно мне ничего прощать, Карина. Но настанет день, когда он окончательно поймёт, кто именно разрушил его брак и его жизнь. И поверь мне, это была не я.
Впервые за всё это время её лицо дрогнуло. На её непробиваемой маске появилась трещина. Маленькая, но заметная. Она поняла, что я права.
Я села в салон своего автомобиля. Холодная кожа сиденья окутала меня, словно броня. Огни вечернего Киева расплывались на лобовом стекле, и впервые за много недель я почувствовала нечто очень близкое к абсолютному покою.
Потому что моя месть разворачивалась не только в зале суда. Она бушевала в их доме, за закрытыми дверями, где доверие между отцом и дочерью разлеталось на осколки. И самое интересное заключалось в том, что я ещё даже не нанесла финальный удар.
Трещины между ними расширялись гораздо быстрее, чем я ожидала. Киев — город большой, но в определённых кругах все друг друга знают, так что слухи доходили до меня через общих знакомых. Их когда-то идеальная семейная связь окончательно прокисла. Олег начал ставить под сомнение каждое слово Карины, каждую её историю, каждую отговорку после поздних возвращений домой. То, что когда-то было слепым доверием, превратилось в параноидальную подозрительность.
Говорили, что однажды вечером он сорвался.
— Ты всё разрушила! — кричал он так громко, что соседи по коттеджному посёлку «Лесная тишина» слышали это через высокие заборы.