Я дал Кириллу минуту. Потому что то, что я только что обрушил ему на плечи, было колоссальной тяжестью, а я не жестокий человек. Я хотел, чтобы он обрёл равновесие перед следующей частью нашего разговора.
Потому что именно следующая часть требовала от него принятия решения. А решения, которые принимаются в состоянии свободного падения, редко бывают теми, за которые человеку потом не стыдно.
Он обеими руками провёл по своим идеально уложенным волосам, шумно выдохнул через нос и долго смотрел не отрываясь на белоснежную скатерть. Потом перевёл взгляд на своего отца. И я увидел, как в глазах Кирилла Галенко изменилось нечто такое, чего я совсем не ожидал.
Это больше не была растерянность. И это не был стыд. Это было нечто куда более холодное и прозрачное.
— Как долго? — спросил он у Степана. Тихо, но очень прямо.
Степан промолчал.
— Папа. — В голосе Кирилла появились металлические нотки, которых я раньше у него не слышал. — Как долго ты знал, кто на самом деле Богдан? Как долго?
Степан нервно поправил запонки на манжетах. Это была тактика затягивания времени, настолько прозрачная, что на это было почти грустно смотреть.
— Я начал о чём-то догадываться, когда ты впервые назвал мне компанию. «Кравченко-Марчук Груп». Виктор когда-то давно упоминал мне фамилию Кравченко. Я поднял старые связи…
— Когда я впервые назвал тебе компанию, — медленно повторил Кирилл, словно складывая пазл. — То есть ещё до того, как мы с Лесей обручились.
— Я защищал нашу семью! — выпалил Степан.
— Ты меня использовал. Ты меня подставил, — слова Кирилла звучали ровно и чётко, словно он зачитывал приговор в зале суда. — Ты узнал, на кого я работаю, и увидел в этом удобную возможность. Ты позволил мне влюбиться в Лесю. Ты всячески поощрял эти отношения, потому что думал, что я стану твоим троянским конём!
Наталья судорожно потянулась к руке сына:
— Милый, твой дядя Виктор заслуживает…
— Не смей! — Кирилл резко отдёрнул руку. — Не смей сейчас приплетать сюда Виктора.
Я сидел совершенно неподвижно. То, что сейчас происходило по ту сторону стола, больше не имело ко мне никакого отношения. Это был момент, когда молодой мужчина впервые в жизни увидел своего отца без прикрас. И единственное правильное, что я мог сделать в эту секунду, — это не делать ничего.
Степан попытался зайти с другого фланга. С позиции обиженного отца. Этот аргумент всегда идёт в ход, когда логика бессильна.
— Всё, что я делал, я делал ради нашей семьи! Этот человек, — он ткнул пальцем в мою сторону, — отнял всё у твоего дяди. Ты наконец оказался на такой должности, где мог…
— Мог что? — голос Кирилла сорвался, но тут же затвердел, как это бывает у мужчин, которые не позволяют эмоциям взять верх. — Помочь тебе шантажировать моего тестя? Использовать семью моей жены, чтобы свести старые счёты за историю тридцатилетней давности, которая, судя по тому, что Богдан только что положил на стол, даже не была правдой?!
Степану нечего было на это ответить.
Я снова взял свой стакан с водой — главным образом для того, чтобы просто чем-то занять руки. После долгой, тяжёлой паузы Кирилл повернулся ко мне. Его лицо снова стало собранным. Сосредоточенным. Я узнал это выражение. Именно с таким лицом он заходил на самые сложные советы директоров.
С тихой, скрытой гордостью я осознал: это было лицо настоящего CEO.
— Я должен перед вами извиниться, — сказал он.
— Не должен, — ответил я. — Ты ничего не знал.
— Я знал достаточно, чтобы чувствовать, что с этим ужином что-то не так. Но я всё равно пришёл, — с горечью произнёс он. — Я сидел за этим столом, пока мой отец клал перед вами тот конверт, и просто смотрел в свою тарелку. Это не… это не тот человек, которым я хочу быть.
Я смотрел на него долгую минуту.
— Нет, — сказал я. — Ты не такой. И тот факт, что ты сам это понимаешь, — единственная причина, по которой в понедельник утром у тебя всё ещё будет работа.
На его лице мелькнуло нечто похожее на облегчение, хотя он и пытался сохранить достоинство.
— А что касается вас, — я повернулся к Степану. Он инстинктивно поднял подбородок — последняя линия обороны человека, который только что всё проиграл, но ещё не готов это признать.
— Те документы, которые вы сегодня принесли, — я кивнул на кремовый конверт, — неполные, манипулятивные и, в контексте того, что лежит рядом с ними, совершенно безопасны для меня. Я хочу, чтобы вы это чётко понимали. Вы пришли сюда с оружием, которое оказалось просто плохой фотографией оружия.
Степан молчал. Его челюсть напряжённо двигалась, но он не мог выдавить из себя ни звука.
— Я не буду подавать на вас в суд или давать ход этому делу, — продолжил я. — Не потому, что не могу. А потому, что Виктор был вашим братом. А горе часто заставляет людей делать вещи, на которые их здоровая версия никогда бы не решилась. Я это понимаю. Мне действительно жаль, что он отравил вас этой ложью, и жаль, что вы годами носили её в себе.
Глаза Натальи наполнились слезами. Она смотрела исключительно на скатерть. Мне почти стало её жаль. Почти.
— Но послушайте меня очень внимательно, — мой голос стал жёстким, как сталь. — Потому что я повторю это только один раз. Кирилл — генеральный директор моей компании. Леся — моя единственная дочь и мажоритарный акционер этой же компании. Ваш сын вошёл в ту самую семью, от которой вы годами мечтали оторвать кусок. И единственная причина, по которой он остаётся в этой системе, — это то, что за последние десять минут он доказал мне: он — не вы.
Тишина, которая повисла после этих слов, была самой дорогой тишиной, какую я когда-либо покупал в своей жизни. И я не потратил на неё ни копейки.
Степан Галенко молча взял свою салфетку, аккуратно сложил её и положил возле тарелки. Это был жест человека, который больше не знает, куда деть собственные руки.
— Нам пора идти, — глухо сказал он Наталье. Она покорно кивнула. Они поднялись.
