Я видел, как бледнеет Степан, но не останавливался:
— Здесь также есть копии рабочих факсограмм и черновые записи, где Виктор прямым текстом обсуждает со своими сообщниками план кражи нашей клиентской базы и использования моего оборудования. А ещё… — я сделал паузу, чтобы каждое слово имело вес. — Здесь есть нотариально заверенные показания человека по имени Давид Портнов. В те времена он был главным бухгалтером Виктора. Сейчас ему семьдесят один год, он в прекрасном здравии и абсолютно готов подтвердить под присягой каждую цифру, которую проводил по личному приказу вашего брата.
Лицо Степана мгновенно изменилось.
Та самоуверенная, снисходительная улыбка сытого столичного «решалы» испарилась без следа. На её месте появилось нечто совсем иное — нечто куда более грубое, сырое. Нечто, что под маской гнева выглядело почти как настоящее отчаяние. Его идеально спланированная комбинация рассыпалась на глазах.
— Вы уничтожили его! — выкрикнул он. Его голос полностью утратил тот бархатный светский лоск, с которым он заказывал вино.
— Он уничтожил себя сам, — холодно отрезал я. — А потом рассказал вам удобную сказку, которая позволила ему умереть с ощущением, что он — невинная жертва обстоятельств, а не тот, кем был на самом деле. Мелкий воришка, который запустил руки в общую кассу.
— Вы угрожали ему! Вы заставили его отдать всё! — не унимался Степан.
— Я дал ему выбор, — спокойно парировал я. — Точно такой же выбор, какой дал бы ему тогдашний закон. Только с моей стороны это сопровождалось куда меньшим публичным унижением и нулевым тюремным сроком. То, что он сделал с этим вторым шансом дальше, — это был исключительно его собственный выбор. И его ответственность.
Степан резко поднялся с кресла. Он сделал это не театрально, а скорее рефлекторно. Это было то медленное поднятие тела, когда ноги человека уже приняли решение бежать, а мозг ещё не успел осознать ситуацию.
Наталья испуганно схватила его за рукав пиджака.
— Сядьте, Степан, — сказал я очень тихо, но так, чтобы каждое слово отчеканивалось в воздухе. — Сядьте, пожалуйста. Потому что наш разговор ещё не закончен. И та часть, которая осталась — та единственная часть, которая сейчас действительно имеет хоть какое-то значение, — касается вашего сына.
И впервые с тех пор, как я сел за этот стол, я увидел на лице Степана нечто такое, что не было паникой, игрой или заученной уверенностью человека, привыкшего, что мир вращается вокруг него. Я увидел нечто удивительно похожее на жгучий стыд. Он медленно опустился обратно в кресло.
Я перевёл взгляд.
— Кирилл, — обратился я к зятю. — Мне нужно сказать тебе кое-что. И я очень прошу тебя выслушать меня так, как ты слушал бы, если бы я был для тебя просто Богданом. Не твоим тестем. Не каким-то чудаковатым пожилым мужчиной в фланелевой рубашке, над которым вы с Лесей иногда подшучиваете. Просто Богданом.
Он едва заметно кивнул, сглотнув ком в горле.
Я чуть подался вперёд.
— Я знаю, кто ты такой. Я знал всю твою историю ещё до того, как ты впервые переступил порог дома моей дочери. И то, что я собираюсь сейчас тебе рассказать, полностью изменит всё, что ты знаешь о собственной жизни за последние четырнадцать месяцев.
Именно в эту, максимально напряжённую секунду, словно в какой-то абсурдной комедии, возле нашего столика материализовался официант.
— Могу я предложить кому-нибудь десерт? — бодро и с идеальной профессиональной улыбкой спросил он.
Все четверо за столом медленно повернули головы и уставились на него абсолютно мёртвыми, пустыми взглядами. Парень мгновенно всё понял и так же профессионально, очень медленно пятясь, растворился в полумраке зала.
Сейчас Кирилл Галенко должен был узнать, что тихий старый тесть с рассадой помидоров никогда не был просто случайным гостем в его блестящем корпоративном мире. Он был его абсолютным архитектором. И сейчас чертежи этой матрицы должны были лечь прямо на мраморный стол ресторана «Элегия».
Знаете, я хочу сказать вам кое-что о слове «разоблачение». Люди почему-то думают, что разоблачение — это всегда что-то громкое и драматичное. Они представляют крики, истерики, тыканье пальцами друг в друга и хлопанье дверями.
Они пересмотрели слишком много плохих фильмов.
По моему опыту, самые сокрушительные, самые разрушительные разоблачения всегда происходят шёпотом. Теми словами, которым не нужна громкость, потому что сами по себе они настолько тяжёлые, что способны пригвоздить взрослого мужчину к стулу без всякого физического прикосновения.
Я налил себе ещё немного минеральной воды, сделал глоток, поставил стакан. И начал.
— Кирилл, — сказал я ровным голосом. — Что именно ты знаешь о том, как получил свою нынешнюю должность?
Он инстинктивно выпрямил спину. Сработал рефлекс генерального директора. Это было то автоматическое «собирание себя в кучу», которое я не раз видел в его исполнении на важных совещаниях и которое он оттачивал годами.
— На меня вышли рекрутеры, — сказал он чётко. — Элитное киевское агентство по подбору руководящих кадров. Потом я проходил собеседование с советом директоров холдинга. Это был жёсткий, конкурентный отбор.
— Именно так, — согласился я. — Всё было абсолютно легитимно. Твои финансовые показатели были безупречными. Твоё деловое чутьё впечатлило всех. Я очень хочу, чтобы ты запомнил эту часть, потому что она правдива и она имеет значение.
Он нахмурился, пытаясь уловить подвох в моих словах.
— Что вы имеете в виду под «запомнил эту часть»?
— Я имею в виду, — медленно, отчеканивая слоги, ответил я, — что рекрутинговое агентство, которое тебя «схантили», было нанято лично мной. Совет директоров, с которым ты проходил собеседования, напрямую отчитывается передо мной.
Воздух в комнате словно стал гуще.
— Должность, которую ты занимаешь последние четырнадцать месяцев. Тот самый просторный угловой кабинет на девятнадцатом этаже в бизнес-центре. Корпоративная машина. И зарплата, которую я знаю до копейки, потому что лично её утвердил… Всё это существует внутри компании, которая полностью принадлежит мне. И принадлежала мне последние двадцать два года.
Глубокая морщина между бровями Кирилла залегла ещё глубже, а потом его лицо застыло. Затем с ним произошло то, что я могу описать только как медийное аварийное завершение работы системы. Это как компьютер, которому вдруг «скормил» информацию, которую он просто не способен обработать, и потому процессор намертво зависает.
— Ваша… — хрипло начал он.
— Богдан Кравченко, — сказал я. — Основатель и единственный стопроцентный владелец «Кравченко-Марчук Груп».
Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить услышанное.
— Фамилия Марчук в названии компании принадлежала Виктору, — добавил я. — Я оставил её там навсегда, потому что построил эту империю на том болезненном уроке, который он мне преподал в девяностых. И я никогда, ни при каких обстоятельствах, не хотел этого забывать. Всё это время ты управлял моей компанией, Кирилл. Ты отчитывался моим топ-менеджерам. Ты подписывал мои контракты. И ты сидел в кресле, в которое я лично тебя посадил.
Наступила абсолютная, стерильная тишина.
Каким-то образом за время моего монолога Степан Галенко словно уменьшился в размерах. Я не заметил, в какой именно момент это произошло. Сейчас он напоминал человека, который беспомощно стоит и смотрит, как небоскрёб, который он строил много лет, медленно складывается внутрь этаж за этажом.
— Почему? — наконец выдавил из себя Кирилл.
Это прозвучало совсем не так, как он планировал. Голос лишился своего фирменного баритона. Это был голос простого, растерянного парня, который задаёт абсолютно искренний вопрос.
— Зачем вам было это делать?
Наталья издала звук, который был чем-то средним между театральным вскриком и презрительным фырканьем.
— Так это всё был какой-то больной экзамен? — возмущённо спросила она.
— Нет, — ответил я, повернувшись к ней. И говорю совершенно искренне: в моём голосе не было ни капли злорадства, только терпение. — Это был не экзамен. Это я выполнял свою работу. Работу отца. А между этими вещами огромная разница.
