Микроскопическая трещина в лопатке компрессора, незаметная при наземных проверках, не выдержала колоссального давления. Металлическая пластина оторвалась с бешеной скоростью. Последствия ударили по самолёту молниеносно. Оторванный кусок металла начал беспощадно кромсать соседние лопатки турбины, превращая внутренности двигателя в мясорубку. Возник колоссальный дисбаланс ротора. За доли секунды раскалённый двигатель просто начал разрывать сам себя на куски.
Первым симптомом в кабине пилотов стала зверская, зубодробительная тряска. Самолёт будто налетел на невидимую бетонную стену прямо посреди ясного неба. Кабину тряхнуло так сильно, что пилотов едва не выбросило из кресел, несмотря на туго затянутые ремни.
Панель приборов мгновенно превратилась в новогоднюю ёлку — вспыхнули десятки красных аварийных индикаторов, а тишину разорвал пронзительный, невыносимый визг сирен.
— Пожар второго! — сорвавшимся до хрипа голосом крикнула Савченко, в её глазах отразился чистый, животный адреналин.
Но прежде чем опытный капитан Гармаш успел хотя бы дотянуться до рычагов пожаротушения, ситуация перешла грань катастрофы. Взрыв в недрах турбины был настолько мощным, что раскалённые осколки прошили алюминиевую обшивку крыла насквозь. Эти металлические брызги, как шрапнель, перерезали жизненно важные гидравлические магистрали и уничтожили главные пучки электропроводки.
Прошло меньше тридцати секунд, а огромный лайнер полностью потерял первичную систему управления. Следом умерла резервная гидравлика. Электродистанционная система управления (fly-by-wire), гордость современных инженеров, просто отключилась.
Гармаш с побелевшими костяшками вцепился в штурвал, отчаянно пытаясь выровнять многотонную машину. Самолёт начал резко, неконтролируемо заваливаться на правое раненое крыло. Капитан тянул рычаг на себя, но чувствовал лишь мёртвое сопротивление металла — 300-тонный левиафан остался без руля.
— Мэйдей, мэйдей, мэйдей! — закричал Гармаш в эфир на аварийной частоте, пытаясь перекрыть грохот разрушения. — «Киев-Радар», это «СкайЛенд 847». Множественный отказ систем! Мы потеряли правый двигатель и управление!
В пассажирском салоне уютное утро мгновенно превратилось в филиал ада. Резкая потеря высоты и дикая вибрация спровоцировали мгновенную панику. Из пластиковых панелей над головами посыпались жёлтые кислородные маски. Багажные полки не выдержали перегрузки — тяжёлые чемоданы и сумки полетели прямо на головы людей.
Салон наполнился безумными криками. Самолёт швыряло из стороны в сторону, словно пластиковую игрушку в стиральной машине. Пассажиры, парализованные первобытным ужасом, лихорадочно дёргали ремни безопасности, молились и пытались расслышать хоть слово из команд перепуганных бортпроводников.
Бизнесмен в кресле рядом с Валерией побелел как стена, вжавшись в спинку. Бабушка из Тернополя закрыла лицо руками, громко читая молитву.
Но в кресле 23С паники не было. Валерия Гончар не кричала и не хваталась за маску. Она считала.
Её натренированный слух безошибочно идентифицировал эту специфическую какофонию звуков — это был классический помпаж и отрыв лопаток компрессора. Её холодные глаза неотрывно следили за линией горизонта в окне. Оценив угол крена и вялую реакцию корпуса на аэродинамическое сопротивление, её мозг молниеносно выдал диагноз: масштабная потеря гидравлики.
Пока сотни людей вокруг прощались с жизнью, Лера уже составила полную техническую картину происходящего и мысленно перебирала варианты спасения. Она точно знала одно: в красивых, глянцевых учебниках для гражданских пилотов нет ни одной страницы, которая объясняет, как выжить с такими повреждениями.
За бронированной дверью кабины разворачивалась настоящая битва за выживание. Капитан Михаил Гармаш и второй пилот Ирина Савченко работали с той отчаянной, почти механической эффективностью, которая присуща лишь профессионалам, загнанным в тупик. Многотонный лайнер неумолимо проваливался в воздушную пропасть. Высотомер отсчитывал потерю почти тысячи метров в минуту — скорость, которая не оставляла шансов на спасение. Жёсткая, зубодробительная вибрация не стихала ни на секунду, заставляя цифры на ярких дисплеях расплываться перед глазами.
— Ира, давай резервную гидравлику, немедленно! Дёргай аварийный контур! — проревел Гармаш, напрягая все мышцы спины и рук, чтобы хоть как-то удержать штурвал, который бился и вырывался, словно бешеный зверь.
Пальцы Савченко молниеносно пробежали по верхней панели, сорвав защитный колпачок. Она до хруста в суставах потянула на себя рычаг активации резервной системы.
— Давление в резервном контуре есть, но рули высоты мертвы! — отрапортовала Ирина. Её голос звенел от контролируемого ужаса, перекрывая вой сирен. — Первичная и вторичная магистрали пусты. Михаил, мы летим на неуправляемой металлической консервной банке. Нас ничто не держит!
Динамик радиостанции безумно трещал. Наземный центр «Киев-Радар» уже увидел аномалию на своих экранах и пытался пробиться сквозь помехи.
— Борт «СкайЛенд 847», доложите о вашем статусе. Каковы ваши намерения? — прозвучал в наушниках напряжённый голос столичного диспетчера.
Гармаш нажал тангенту передачи на штурвале. Несмотря на то, что его сердце колотилось где-то в горле, а рубашка мгновенно прилипла к мокрой спине, голос командира прозвучал на удивление ровно:
— «Киев-Радар», это 847-й. Имеем тотальный отказ гидравлики и критическую потерю управления. Падаем сквозь эшелон двести семьдесят. Остановить снижение невозможно. Готовьте экстренные службы.
В это же самое время, в сорока километрах от эпицентра трагедии, пара украинских истребителей Су-27 получила срочную радиограмму от военного сектора управления полётами.
— «Сокол-Ведущий», это командный пункт «Заря», — резко прозвучал приказ в шлемофоне командира эскадрильи Андрея Мороза. — Фиксируем чрезвычайную ситуацию с гражданским пассажирским бортом компании «СкайЛенд». Лайнер в состоянии неуправляемого падения. Приказ: немедленный перехват, визуальная разведка и сопровождение цели.
Мороз коротко подтвердил приказ и агрессивным, выверенным движением ручки управления бросил свой тяжёлый истребитель в крутой вираж, ложась на новый курс перехвата.
— «Сокол-2», не отставай, держись у меня на хвосте, — скомандовал он ведомой. — Идём смотреть, что там творится у гражданских.