— В ее сердце? При чем тут сердце, если она не ходит?
— Когда я вчера коснулась ее руки в суде, я ясно это почувствовала. Она была ледяная, — объяснила Лиля, и ее голос опустился до таинственного шепота. — У нее внутри собралось столько темной печали, что она просто забыла, как это — верить в хорошее. Она очень напугана. А когда ты так долго и безнадежно грустишь, твое тело тоже решает сдаться и забывает, как ему правильно работать.
Роман откинулся на скрипучую спинку табурета, совершенно ошеломленный. Это был не обычный разговор пятилетнего ребенка. Из уст его дочери это звучало как глубокая духовная психология.
— Так… как именно ты собираешься это исправить за такой короткий срок?
Лиля снова тепло улыбнулась, и мрачная, облупленная кухня, казалось, вмиг стала светлее и уютнее.
— Я просто покажу ей, как вспомнить радость. Когда она по-настоящему вспомнит, как быть счастливой, ее ножки сами вспомнят, как надо ходить.
Позже тем же утром судья Екатерина сидела в своем просторном домашнем кабинете. Она была окружена высокими стопками судебных дел, ходатайств и юридических бумаг, которые ей привез курьер. Она отчаянно пыталась прочитать ходатайство о пересмотре одного давнего приговора, но черные буквы упрямо расплывались перед глазами. Она не могла сосредоточиться на юридических терминах. Ее рука постоянно, словно магнитом, тянулась к мобильному телефону.
В конце концов она сдалась, отложив очки на стол. Она нашла в контактах номер врача Алексея Петровича Гордейчука — заведующего отделением Центрального института нейрохирургии, своего многолетнего лечащего врача и ведущего специалиста по спинальным травмам. И нажала вызов.
— Екатерина Андреевна, здравствуйте, — голос Алексея Петровича был теплым, дружелюбным, но заметно настороженным. — Я уже слышал про то вчерашнее представление в вашем зале суда. Вся юридическая и медицинская тусовка столицы только об этом и гудит.
— Я уверена, что гудит, — с горечью ответила Екатерина, чувствуя, как горячий румянец стыда подступает к шее. — Слушай, Алексей… мне нужно кое-что у тебя профессионально спросить.
— Катя, я твой врач уже пятнадцать лет, — мягко перебил ее Гордейчук, и его тон сменился на профессионально-обеспокоенный. — Я искренне забочусь о тебе. Пожалуйста, скажи мне прямо сейчас, что ты на самом деле не рассматриваешь эту… эту детскую фантазию всерьез. Я умоляю, я не хочу, чтобы ты снова давала себе ложную надежду, а потом срывалась в депрессию. Мы же еле вытащили тебя в прошлый раз.
— Я прекрасно знаю все сухие медицинские факты, Алексей, — начала защищаться Екатерина. — Но послушай… а что, если моя травма не только чисто физическая? Что, если за эти годы добавился сильный психосоматический компонент? Что, если есть вероятность того, что травма просто блокирует нейронные пути из-за моего постоянного хронического стресса и нежелания жить?
Врач-нейрохирург очень тяжело, обреченно вздохнул на другом конце линии.
— Екатерина, ты блестящая, невероятно умная женщина. Но ты до сих пор переживаешь фазу глубокой утраты. Отчаяние иногда может заставить наш мозг верить в вещи, которых просто не существует в природе. Эта маленькая девочка… я уверен, что она очень милая и светлая малышка, — но она не может сшить твой разорванный спинной мозг своими добрыми мыслями или сказками. Это физиология. Твоя травма необратима. Пожалуйста, не делай этого с собой снова.
Екатерина молча положила трубку, и тишина большой, роскошной квартиры тяжелой плитой обрушилась на нее. Он совершенно прав, — с горечью подумала она, закрыв глаза. — Я веду себя как наивная, отчаявшаяся дура.
Но потом она открыла глаза и медленно посмотрела на свою правую руку — ту самую руку, к которой вчера так крепко прикоснулась Лиля. Она была готова поклясться чем угодно, что до сих пор чувствует там фантомное, пульсирующее тепло — легкое покалывание под кожей, полностью противоречащее холодной, безжалостной логике доктора Гордейчука.
В тот же день, чтобы наконец выбраться из душной, насквозь пропитанной страхом и лекарствами квартиры, Роман повел Лилю в ближайший районный сквер. Он тяжело сел на облупленную зеленую скамейку, опершись на колени, и начал молча наблюдать, как его дочь играет на старых металлических качелях. Ее смех был невероятно заразительным, он звенел, как маленький серебряный колокольчик, прорезая серость киевского дня.
И вдруг Роман начал замечать кое-что действительно странное. Каждый раз, когда какой-нибудь ребенок на детской площадке падал — сбитое колено об асфальт, большая шишка на лбу от качелей, горькие слезы, — Лиля не убегала подальше и не пряталась за спину отца, как обычно делают другие малыши. Она мгновенно бежала к ним. Она без раздумий становилась на колени в грязную пыль, тихонько шептала что-то им на ушко, может быть, легонько клала свою теплую руку на плечо или гладила по спине. И каждый раз, абсолютно каждый раз, громкий плач прекращался почти мгновенно. Пострадавший ребенок просто вытирал глаза грязными кулачками, искренне улыбался и бежал играть дальше, словно боли никогда и не было.
— Она очень особенная, ваша малышка, — вдруг прозвучал хриплый, надтреснутый голос совсем рядом.
Роман неожиданно вздрогнул. Пожилой мужчина в теплой кепке и потертом пальто, типичный киевский дедушка-пенсионер, незаметно подсел на другой конец их длинной скамейки. Он медленно бросал крошки батона серым голубям, столпившимся у его ног.
— Простите? Что вы сказали? — переспросил Роман, выходя из своих тревожных мыслей.
— Ваша дочка, говорю, — повторил дедушка, едва заметно кивнув подбородком в сторону Лили. — Я гуляю в этом сквере со своим внуком уже два года. Люблю просто сидеть и наблюдать за людьми. И я вам честно скажу: я никогда в жизни не видел такого ребенка, как она. У нее есть то, что моя покойная бабушка из деревни когда-то называла «Божьим даром».
— Дар? Какой еще дар? — переспросил Роман, инстинктивно придвигаясь чуть ближе к собеседнику.
— Некоторые уже рождаются с этим, — спокойно объяснил старик, и глубокие морщины вокруг его глаз собрались в добрую, понимающую улыбку. — Это редкая способность исцелять. Но лечить не горькими таблетками и не острыми хирургическими скальпелями, а чистым, сильным духом. Моя бабушка умела это делать. Она могла заговорить сильную лихорадку или остановить кровь, просто сидя у постели больного. Она умела заставить отчаявшихся людей поверить, что они совершенно здоровы, и представляете — они становились здоровыми.
Роман напряженно смотрел, как Лиля снова помогает какому-то малышу, который только что сильно споткнулся о толстый корень старого каштана. Она заботливо отряхнула его грязные штанишки, прошептала ему какой-то свой маленький секрет, и мальчик, который секунду назад собирался зареветь на весь парк, вдруг побежал дальше, весело хихикая.
— Но… это правда реально? — спросил Роман незнакомца, чувствуя, как в груди зарождается безумная надежда. — Или это просто… обычная детская доброта и сочувствие, которые работают как отвлечение?
Дедушка улыбнулся еще теплее, не отрывая взгляда от голубей.
— А какая, собственно, разница, сынок? Если искренняя любовь и человеческая доброта могут по-настоящему вылечить разбитое горем сердце или сбитое в кровь колено, разве это не самая настоящая, самая сильная магия из всех возможных в нашем мире?
Прошло три бесконечно долгих дня. Драгоценное время, отведенное судом, неумолимо утекало, но судья Екатерина была полностью парализована собственным страхом и нерешительностью. Она отчаянно пыталась работать дистанционно, пыталась снова быть той самой непробиваемой «Железной Судьей», какой ее все считали в юридических кругах столицы, но ее мысли были совсем в другом месте. Она все чаще ловила себя на странных, нетипичных для нее вещах: она гораздо больше и старательнее разминала свои затекшие руки, ела свежие фрукты вместо привычной разогретой в микроволновке замороженной пиццы, иногда ловила свое усталое отражение в большом зеркале в коридоре и действительно, глубоко смотрела сама на себя, словно знакомилась заново.
В четверг утром внезапный импульс наконец победил ее железную логику. Она достала из рабочего стола ту самую толстую папку с делом Романа Коваля, быстро нашла среди бумаг его контактный номер мобильного и, затаив дыхание, нажала вызов.
— Алло? — голос Романа был невероятно нервным, он явно ждал худшего.
— Подозреваемый Коваль, это судья Вербицкая.