Мертвая, густая тишина на линии. Он, наверное, в панике подумал, что она звонит, чтобы досрочно отменить свое решение и отправить за ним конвой.
— Эм… да, Ваша честь. Доброе утро. Все… все в порядке? Я ничего не нарушал, мы дома.
— Я хотела спросить, могу ли я прямо сейчас поговорить с Лилей, — сказала Екатерина, чувствуя себя на удивление нелепо и уязвимо.
Короткая пауза, потом громкий шорох передачи старого смартфона.
— Привет, тетя судья!
Взрывная жизнерадостность в этом детском голосе ударила Екатерину так сильно, словно это была настоящая физическая волна света. Она впервые за очень долгое время улыбнулась, по-настоящему искренне улыбнулась прямо в телефонную трубку.
— Привет, Лиля. Я тут сидела и думала… как именно ты собираешься мне помогать выполнять свое обещание? Часы тикают, у нас осталось мало времени.
— О, я так рада, что вы наконец позвонили! — радостно воскликнула Лиля так громко, что Екатерине пришлось немного отодвинуть телефон от уха. — Я думала о вас и ваших ножках каждый божий день. Мы можем встретиться сегодня где-нибудь на улице? Понимаете, нам сначала обязательно нужно подружиться. Нельзя просто так взять и вылечить незнакомца.
Екатерина была откровенно озадачена этой детской логикой.
— Подружиться? Ну… где бы ты хотела встретиться?
— Вы знаете большой парк на левом берегу, тот, где есть красивые озера и очень много уток? — спросила Лиля. — Давайте встретимся там завтра в три часа дня. Мой папа нас приведет.
Екатерина бросила быстрый взгляд на свой плотный электронный календарь. На завтра в три у нее было запланировано важное онлайн-совещание председателей судов. Она взяла дорогую ручку и без колебаний, решительно вычеркнула его из расписания.
— Я прекрасно знаю это место. Я буду там вовремя.
— Отлично! — счастливо закричала Лиля. — И тетя судья? Есть одно очень важное правило.
— Какое еще правило?
— Не надевайте, пожалуйста, свой темный, страшный судейский наряд. И очень прошу, не берите с собой свое серьезное, сердитое лицо судьи. Просто берите саму себя. Договорились?
На следующий день парк на Позняках был залит теплым, золотым послеобеденным осенним светом. Екатерина медленно катила свое тяжелое кресло по вымощенной дорожке вдоль озера, чувствуя себя словно совершенно голой и беззащитной без своей привычной черной мантии. На ней было простое, но элегантное синее шерстяное платье, которое она не доставала с дальней полки шкафа уже больше трех лет, и она даже немного подкрасила губы, глядя в зеркальце.
Она быстро нашла их у самой воды. Роман сидел на деревянной скамейке, выглядя крайне напряженным и встревоженным, а Лиля стояла у самого края парапета в ярко-желтой куртке, весело бросая кусочки батона в хаотичную, шумную стаю уток.
— Тетя судья! — Лиля радостно замахала обеими руками. — Идите скорее к нам!
Екатерина подкатила свое кресло к самому краю воды. Лиля не теряла ни секунды на лишние вежливости. Она мгновенно сунула руку в свой полиэтиленовый пакет и высыпала целую гору свежих крошек прямо в ухоженную, с идеальным маникюром ладонь судьи.
— Вот, держите. Утки сегодня очень голодные и смешные. Вон тот, с зеленой головой, который всех отгоняет, — это Господин Селезень.
В течение следующего часа в парке произошло настоящее маленькое, но совершенно невозможное чудо. Судья Екатерина Вербицкая, гроза всего столичного уголовного судопроизводства, просто играла. Она с азартом кормила диких уток. Она громко смеялась над нахальным Господином Селезнем. Она с огромным увлечением слушала придуманные на ходу Лилей невероятные истории о жизни каждой птицы в этом холодном пруду. Тяжелый, ледяной узел постоянной тревоги в ее груди начал медленно, но уверенно развязываться.
— Тетя судья, — вдруг серьезно сказала Лиля, тщательно стряхивая последние крошки со своих маленьких ручек. — Можно у вас кое-что очень личное спросить?
— Конечно, маленькая. Спрашивай.
— До вашей страшной аварии… что вы любили делать больше всего на свете? Я имею в виду не вашу тяжелую работу. Что-то просто для большой радости, для вашей души.
Екатерина замолчала и долго посмотрела на мелкую рябь на поверхности воды, которую колыхал ветер с Днепра. Это воспоминание было очень болезненным, оно резало по живому, но в то же время было сладким, как глоток старого выдержанного вина.
— Я больше всего на свете любила танцевать, — едва слышно прошептала она, и ее глаза мгновенно затуманились влагой. — Я с радостью ходила в балетную студию, когда была такой же маленькой девочкой, как ты. И даже потом, когда я выросла, выучилась и стала очень серьезной судьей, я часто включала старые пластинки поздними вечерами и танцевала босиком в своей большой гостиной, когда никто-никто не видел. Я любила это невероятное чувство… чувство полной, абсолютной свободы тела.
— Танцевать! — Лиля в восторге всплеснула в ладоши, и недоеденные крошки хлеба разлетелись по пожелтевшей траве. — Я тоже просто обожаю танцевать. Вы очень скучаете по этому чувству?
Екатерина тяжело сглотнула горький ком в горле.
— Каждый божий день, Лиля. Каждую ночь.
Лиля решительно встала, отряхнула свою желтую куртку и смело протянула женщине руку.
— Хотите потанцевать со мной прямо сейчас?
Екатерина с немым ужасом посмотрела на ребенка, потом медленно опустила взгляд вниз, на свои мертвые, парализованные ноги, надежно скрытые под теплой шерстяной тканью длинного платья. Острый всплеск старой, знакомой горечи и злости снова поднялся в груди, как яд.
— Лиля… я не могу танцевать. Я даже не могу встать с этого кресла. Ты же прекрасно это знаешь. Не издевайся.
— А вам и не нужно вставать на ноги, чтобы танцевать по-настоящему, — сказала Лиля очень твердо, и ее голос прозвучал удивительно по-взрослому, словно это говорил опытный мастер. — Ваши руки могут танцевать. Ваша красивая голова может танцевать. Ваше сердце может танцевать громче всех. Ну же, я покажу вам как.
Лиля начала плавно двигаться. Она не прыгала как лягушонок и не кружилась на ногах, как обычно делают дети. Вместо этого она крепко уперлась своими маленькими ступнями в холодную землю и начала раскачивать верхнюю часть тела из стороны в сторону, как тонкая ива на сильном осеннем ветру. Она описывала руками грациозные, широкие дуги, словно медленно плыла сквозь густой, невидимый воздух. Она наклонила голову набок, крепко зажмурила глаза и позволила каждому движению свободно течь сквозь ее торс.
— Видите? — тихо напевала Лиля. — Я сейчас танцую только своим духом. Мои ноги сейчас очень скучные, они просто стоят на асфальте. А мои руки — летают высоко в небе.
Екатерина смотрела на девочку, совершенно завороженная этим зрелищем. Медленно, крайне неуверенно и осторожно, она подняла одну свою руку. Потом, преодолевая внутренний страх, другую. Она попыталась повторить плавные, гипнотические движения Лили. Она тоже закрыла глаза и живо представила себе музыку — тот самый роскошный вальс Штрауса, который когда-то так страстно любила включать в своей пустой квартире.
Она осторожно пошевелила плечами, медленно расправляя их, физически сбрасывая с себя удушливую тяжесть своей невидимой черной мантии и вечных забот. Она сильно вытянула длинные пальцы, с наслаждением чувствуя, как прохладный, свежий ветер с Днепра скользит сквозь них. Впервые за три страшных года она наконец не сосредотачивалась с отчаянием на том, чего ее искалеченное тело не может делать. Она всем существом ощущала то удивительное, что оно все еще может.