Тем временем в селе время словно остановилось. Антон сидел на старом продавленном диване и бездумно смотрел в окно. Вечерний свет постепенно угасал, оставляя на стекле лишь тусклое, желтоватое отражение уличного фонаря. Мужчина уже потерял счёт дням и не знал, сколько именно недель прошло с тех пор, как он собственными руками выставил Варю за дверь.
Каждый новый день тянулся для него, словно бесконечная вязкая вечность. В его опустошённой душе неустанно росла глубокая чёрная пропасть, которую не удавалось заполнить абсолютно ничем. На кухонном столе стоял недопитый стакан крепкой водки — единственный, как ему казалось в те тёмные дни, способ хоть немного приглушить жгучую душевную боль.
Каждый вечер он наливал себе горькую, тщетно надеясь, что хмель поможет забыть о случившемся. Но вместо желанного облегчения Антон лишь глубже загонял себя в тупик. Алкоголь не приносил забвения, а только разжигал стыд, накладывая новые, ещё более тяжёлые слои безысходности на свежие раны. Работа по хозяйству тоже давно перестала спасать.
Антон с головой уходил в самую тяжёлую физическую работу, пытаясь убежать от жестокой реальности. Он рубил дрова до кровавых мозолей, чинил крышу, задерживался в поле до поздней ночи, выполняя работу, которая раньше казалась ему обычной рутиной. Теперь каждое изнурительное действие было лишь жалкой попыткой избежать навязчивых мыслей о Варе и маленькой дочке.
Он изо всех сил старался не думать о том, что натворил, но воспоминания упрямо возвращались. Почему я не смог её удержать? Почему она мне изменила? Эти вопросы стучали в висках, как молоты.
Односельчане тоже не оставляли его в покое. Каждый раз, когда мужчина выходил за ворота или шёл в сельмаг, он физически ощущал на своей спине их колючие, осуждающие взгляды. Они показательно замолкали и начинали перешёптываться, едва он приближался. Антон прекрасно знал, о чём именно гудят местные кумушки: о том, какой он негодяй, что выгнал собственную жену с младенцем в холодную ночь, о том, как Варя теперь мыкается по свету одна.
И хотя где-то глубоко в подсознании он и сам начал догадываться, что совершил страшную ошибку, слышать это общественное осуждение было невыносимо тяжело.
Однажды вечером Антон вышел на улицу, чтобы хоть немного подышать свежим осенним воздухом. На лавочке у соседнего двора сидела пожилая супружеская пара, которая всегда знала всё обо всех в селе. Их разговор был полон неприкрытого осуждения и звучал достаточно громко, чтобы он услышал.
— И как только земля носит таких иродов? Как можно было так поступить с родной женой? — сокрушённо качая головой, произнесла баба Нина, глядя на Антона с откровенным укором.
— Ага, а ещё всем рассказывал, как сильно её любит, — поддакнул её муж, дед Виктор, опираясь на палку. — Да если бы и вправду любил, не выбросил бы собственного ребёнка, как котёнка, на улицу. Дурень, да и только.
Антон почувствовал, как к лицу приливает горячая волна жгучего стыда, мгновенно сменившаяся слепой яростью. Он хотел подойти, резко ответить им, оправдаться, выкричать всё своё отчаяние, но вместо этого лишь крепко сжал кулаки и молча, опустив голову, прошёл мимо.
Той ночью он снова налил себе стакан, тяжело опустившись на диван. Мысли о Варе с новой силой заполнили его воспалённую голову. Он вспомнил её мягкую, ласковую улыбку, звонкий голос, то, с какой нежностью она укачивала их девочку. А потом в памяти внезапно всплыл образ старого Петра — того самого местного блаженного чудака.
Дядька Пётр всегда был человеком не от мира сего: говорил бессвязно, часто путался в словах, имел кучу странных привычек. Но теперь Антону казалось, что именно этот ветхий старик стал главной причиной его жизненного краха.
«Она променяла меня на этого придурковатого!» — с горечью и отвращением думал Антон. Эта навязчивая мысль резала сердце без ножа. Он никак не мог понять, почему именно Пётр? Что в нём было такого? Варя что, совсем потеряла разум? А может… может, этот безумный старик подстерёг её где-то в тёмном переулке и силой взял своё? Эти страшные, параноидальные вопросы безжалостно терзали его душу.
Не в силах больше сдерживать это эмоциональное давление, Антон резко поднялся и выбежал из дома. Злость и жгучая обида окончательно затмили его разум, куда сильнее, чем выпитая водка. Он понимал, что его жизнь летит в пропасть: любимая женщина ушла, ребёнок растёт без отца, а сам он превратился в посмешище. Это всепоглощающее чувство утраты и предательства требовало немедленного выхода.
Он решительным шагом направился к хате-мазанке старого Петра. Мужчина хотел выпустить пар, посмотреть в глаза своему врагу. Подойдя к перекошенной двери, он забарабанил в неё с такой неистовой силой, что внутри жалобно загремели какие-то старые кастрюли.
Когда дверь наконец со скрипом открылась, на пороге стоял растерянный Пётр, моргая своими большими, светлыми глазами. Во взгляде Антона вспыхнула неконтролируемая ненависть.
— Ты! — дико закричал он, врываясь на веранду. — Это ты отнял у меня всё! Ты хоть понимаешь это, старый дурак?!