Пётр испуганно попятился, глядя на разъярённого гостя с совершенно детским непониманием.
— Что такое? Я… я не понимаю, о чём ты, — жалобно пробормотал он, пытаясь спрятаться за дверью.
Но Антон не дал ему этого сделать. Он грубо толкнул старика плечом и ввалился в тесную, убогую комнатушку.
— Ты думаешь, что ты лучше меня?! Что ты мог дать ей?! Ты просто больной старый идиот!
Пётр начал сильно заикаться, его руки затряслись. Он испуганно лепетал:
— Пётр хороший… Пётр ничего не знает… Я не виноват, не бей…
Однако Антон уже ничего не слышал. Ослеплённый гневом, он крепко схватил старика за лацканы старого пиджака и с силой прижал к стене.
— Ты за всё мне ответишь! За каждую мою слезу! — прорычал мужчина прямо в лицо перепуганному Петру.
И именно в эту напряжённую, критическую секунду снаружи раздался резкий, властный женский голос:
— А ну отпусти его сейчас же! Прекрати, я кому сказала!
Это была соседка, Мария Ивановна. Услышав дикие крики среди ночи, женщина выскочила из своего дома прямо в накинутом поверх ночной сорочки тёплом платке. Её лицо раскраснелось от волнения и возмущения.
— Что ты творишь, Антон?! Ты совсем ослеп?! — решительно наступала она на молодого мужчину. — Не смей трогать старого Петра! Он же беззащитный, как малое дитя! Мухи за всю жизнь не обидел!
Антон тяжело дышал, но хватку ослабил. Он медленно обернулся к соседке. Мария Ивановна смотрела на него с такой материнской суровостью и стальной решимостью, что он невольно растерялся, и его гнев начал быстро угасать.
— Да он же… он разрушил мою семью! Отнял у меня всё! — отчаянно, почти со слезами в голосе, выкрикнул мужчина.
— И что теперь? Думаешь, если ты придушишь больного человека, то склеишь разбитое корыто? — сурово отрезала соседка. — Остынь немедленно!
— Пусть знает, что я ничего не прощаю! — прокричал Антон, хотя силы уже покидали его. — Варя мне с ним изменила! А как иначе ребёнок мог уродиться в него?! Может, он напал на неё?!
Мария Ивановна вдруг перестала кричать. Она тяжело, очень печально вздохнула и покачала головой.
— Ох, Антон, Антон… Какой же ты ещё слепой дурак, — тихо произнесла она. — Пойдём ко мне. Я заварю чаю с мятой и расскажу тебе такое про этого Петра, что ты сам себе места не найдёшь. А ты, Петрусь, закрой дверь и ложись спать, не бойся, — ласково кивнула она перепуганному соседу.
Мария Ивановна крепко взяла ошеломлённого Антона под руку и повела к своему опрятному дому. Внутри пахло сушёными травами, яблоками и покоем. На побелённых стенах висели старинные вышитые рушники, а под ними — десятки чёрно-белых фотографий в деревянных рамках, молча хранивших историю её семьи и всего села.
Антон неловко переступил порог. Он чувствовал себя неловко и невероятно подавленно, но в то же время ему было приятно, что в эту тёмную минуту хоть кто-то проявил к нему каплю человеческой заботы.
— Садись вот здесь, у стола, — тихо сказала женщина, указывая на старое, но удобное кресло, обитое цветастой тканью. — Сейчас заварю крепкого чаю с чабрецом и мятой. Это поможет тебе хоть немного собрать мысли в кучу.
Антон послушно сел, тяжело скрестив огрубевшие руки на груди. Ещё час назад он бы налил себе водки, но сейчас в голове и без того стоял густой, вязкий туман. Соседка быстро хлопотала у плиты и вскоре вернулась с пузатым керамическим чайником и двумя кружками. Она неторопливо налила горячий напиток, и густой, душистый пар поднялся вверх, создавая в воздухе лёгкую дымку уюта.
— Знаешь, сынок, — медленно начала Мария Ивановна, садясь напротив и пристально глядя ему в глаза. — Дядька Пётр далеко не такой дурачок, каким кажется на первый взгляд и каким его считает половина села. У него своя, очень страшная история.
Антон удивлённо поднял брови. Он никак не ожидал услышать что-то подобное. Всю свою сознательную жизнь он считал Петра просто местным сумасшедшим, чудаком, который был не в своём уме с самого рождения.
— Тридцать лет назад он был совсем другим человеком: статным, хозяйственным, у него была замечательная семья, — печально продолжала женщина, грея морщинистые руки о кружку. — Но его любимая жена, красавица Настя, вдруг очень тяжело заболела. Пётр бросался во все стороны, продавал всё, что мог, делал невозможное, лишь бы её спасти. Но та проклятая болезнь оказалась сильнее любых денег и молитв.
Внимание Антона мгновенно обострилось. Он невольно наклонился ближе к столу, боясь пропустить хоть одно слово соседки.
— Настя очень долго мучилась, — вздохнула старушка, смахивая невидимую слезинку. — И в конце концов её не стало. Это горе просто раздавило Петра. Он сломался, как сухая ветка на ветру. Мужчина совсем опустил руки, обезумел от тоски и уже не мог ухаживать за их младенцем. Тогда родная сестра покойной Насти, Лариса, забрала маленького мальчика к себе на воспитание и навсегда увезла его в город.
Антон перестал дышать. Его сердце сделало бешеный кульбит и, казалось, остановилось.
Он не мог поверить собственным ушам. Лариса. Тётя Лариса.
Именно так звали женщину, которая заменила ему мать, у которой он вырос в Киеве. В его голове молнией пронеслись рассказы тёти из далёкого детства о том, как его родная мама когда-то долго боролась с тяжёлой болезнью и потом ушла из жизни.
— Больше я о них ничего не слышала, — спокойно продолжала Мария Ивановна, не замечая шока на лице собеседника. — В селе никто толком не знал, как сложилась судьба того ребёнка. Но мне всегда было до слёз жаль Петра. Он потерял всё: семью, разум, смысл жизни. От этого большого горя он и стал таким… блаженным.
Антон сидел, словно поражённый громом. В его сознании, как в гигантском пазле, начали молниеносно складываться разрозненные кусочки.
Лариса. История старого Петра. Широковатый нос. Те самые большие глаза. И эти две здоровенные родинки на правой щеке! Всё совпадало до мельчайших деталей. Это было настолько невероятно, что казалось сюжетом какого-то драматического фильма, а не его собственной жизни.
— Подождите… — прошептал он побелевшими губами, хватаясь за край стола. — Так это я… Это я вырос в городе с тётей Ларисой.
Теперь уже Мария Ивановна посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Чашка в её руках едва заметно дрогнула.
— Она всегда говорила, что моя мама когда-то жила в этом селе, — голос Антона срывался на хрип. — Но я никогда не знал никаких подробностей. Тётя избегала этих разговоров…